Аритмия

      Пузырь-телепорт привел их прямиком на Армейские склады.       - Почему не добил? - тихо и слабо спросил неожиданно очнувшийся Семецкий.       - Не хотел, чтобы ты там воскресал, - угрюмо ответил Шухов. - Лучше здесь, под присмотром.       Семецкий закрыл глаза и покачал головой. По правде говоря, он был бы совсем не против воскреснуть там. Конечно, контролер больше не манил уже макабрическими красотами, но все же послевкусие от паноптикума насилия и смерти осталось приятным.       - Понимаю, тебе бы хотелось побродить еще по той кунсткамере, - мрачно проворчал Рэд. - Так вот: обойдешься.       От внезапно появившихся из ниоткуда сталкеров испуганно шарахнулись двое свободовцев. Они и без того были на взводе, а тут и вовсе взялись за винтовки.       - Эй, мужики, это свои, - миролюбиво и, будто извиняясь, сказал им Шухов.       - Ага, один такой «свой» у нас уже есть. Других не надо, грациас большое, - язвительно отозвался один из свободовцев, не опуская направленной на Рэда винтовки. - Да и что ты тут за мясо такое гадкое приволок?       - Это вообще-то Семецкий, - заметил Шухов и осторожно опустил его на землю, заодно потихоньку сунув ему в руку пистолет.       Тот посмотрел на него и кивнул: Рэд решил дать ему выбор, и это было справедливо.       - Одни беды от вас... таких... - проворчал другой свободовец. В голосе его было напряжение и плохо скрытый страх.       - К чему ты клонишь? - насторожился Шухов. - Что-то случилось, пока нас не было? Что-то с Доком?       - Доктор в порядке, - ответил за обоих подчиненных подошедший Макс. - С Журналистом проблемы. Вырвался, стервец, и сбежал. Прячется где-то на базе и охотится на людей. Неприятно, правда? Так что, Рэд, пойми нас правильно: нам сейчас не до политесов и расшаркиваний.       - Понятно, - Шухов сплюнул. - Значит, у вас тут римейк «Хищника», так? Ладно, сыграю за Арнольда, а ты, Макс, распорядись, чтобы никто в Сашку не стрелял. Соберитесь где-нибудь все и не высовывайтесь. А я уж его как-нибудь изловлю.       - Это ты, конечно, здорово придумал, но вот как я своим людям объясню, что им нельзя стрелять, когда излом пытается им башку оторвать? С территории-то я людей уберу, это можно, но свинками на убой никто из нас не будет, учти, - Макс посмотрел на лежащего Семецкого, потом заметил рядом с ним голову Председателя. - У вас, мужики, смотрю, тоже весело. Это контролер так Юрку уделал?       - Можно и так сказать, - пожал плечами Шухов. - А контролер - ваш, из ближней деревни. Мерзкий был тип. Так что, Макс, ты вроде как нам должен. И я еще раз прошу: в Журналиста не стрелять.       - Предпочту отдать деньгами, - проворчал тот.       Рэд наигранно хохотнул.       - Ты думаешь, мне нужны деньги?       - Всем хоть раз, да бывают нужны...       - Мне давно уже нет. Так что отводи людей с территории, и сидите тихо. Если придется стрелять, так уж и быть, стреляйте по ногам. Только не убивать, ясно?!       Макс поморщился, будто проглотил горькую пилюлю, включил рацию и принялся распоряжаться.       - Вот и ладненько, - улыбнулся Шухов и достал свой нож. Нужно ли говорить, что по пояс голый, по-роденовски рельефный, бледный, перемазанный кровью, и с огромным ножом в небрежно опущенной руке смотрелся он по-настоящему пугающе?       Свободовцы от греха подальше поторопились отойти на несколько шагов, но винтовок так и не опустили.       Рэд поглядел на Семецкого. Тот лежал, прикрыв глаза, и лишь судорожно сжимал и разжимал искалеченную руку вокруг рукоятки пистолета. Был ли он в сознании? Непонятно. Но Шухов надеялся, что он услышит.       - Юр, не затягивай. Я сейчас уйду ловить Сашку, пока он Доктору работы не добавил. Надеюсь, когда вернусь, увидеть тебя на двух ногах и не поцарапанного.       Семецкий слабо улыбнулся, не открывая глаз.       - Сволочь. - едва слышно сказал он. - Это, по-твоему, «поцарапанный»?       Рэд промолчал. Он в самом деле считал себя виноватым. Не стоил, пожалуй, контролер, даже такой, как Председатель, Юркиных мучений.       - Иди и не греши, - улыбнулся Семецкий.       База тем временем практически обезлюдела: свободовцы и сами были рады куда-нибудь спрятаться от страшного излома вместо того, чтобы бродить по окрестностям маленькими группами, как расходные персонажи фильма ужасов.       - Ладно, вы тут сами давайте, раз уж на то пошло, - сказал Макс нетерпеливо. - Учти: с вышек людей я не снимал, да и на все про все могу около двух часов выделить. Успеешь за два часа - хорошо. Нет - будем стрелять на поражение. Большего обещать не могу, - он раздраженно взмахнул руками, точно споря сам с собой. - В конце концов, мы его в гости не приглашали!       Шухов лишь кивнул.       Свободовцы легким бегом отправились в сторону кирпичного здания штаба, уже ощетинившегося стволами, выглядывающими из каждого окна.       - Ну, начнем-с, - вздохнул Рэд, оглядевшись вокруг.       Он сейчас был как персонаж какой-то компьютерной игры: есть арена с массой укромных местечек, ограничение по времени и грозный противник-монстр, которого нужно изловить, но зато в плюсах - «читерский» режим бессмертия.       Перед ним была опустевшая база. Лишь снайперы на вышках безмолвно озирали окрестности. Шухов сомневался, что они с готовностью станут ему подсказывать, если увидят сверху Журналиста. Слишком уж они казались отчужденными, себе на уме парнями, эти снайперы. Ему иногда представлялось, что там, на вышках, отдельный параллельный мир, которому нет дела до мира внизу.       За спиной раздался сухой, будто кашель, пистолетный выстрел. Поначалу Рэд подумал, что Семецкий все-таки застрелился, сбежав от мучений, и не сразу почувствовал тугой удар в плечо, а затем резкую боль. Пуля пробила лопатку и вышла, разбив ключицу, отчего рука с ножом на некоторое время превратилась в бесполезно свисающий мясной шланг.       Он резко обернулся.       - Небольшая месть, - улыбнувшись, сказал Семецкий. - Сволочизм наказуем, Дима. Хотя бы вот таким дружеским шлепком.       - Очень смешно, - проворчал Шухов. Рана на нем стремительно затягивалась, кость срасталась: под кожей неприятно шевелились, сползаясь воедино, обломки ключицы, на какое-то время став мягкими и подвижными, как черви.       - Ну, мне показалось смешным, - снова улыбнулся Семецкий и приставил пистолет к виску. - Ладно, я пошел...       Рэд отвернулся. Ему было как-то не по себе наблюдать, как его друг, пусть даже не навсегда, пусть для него это привычная ежедневная процедура, вроде умывания или чистки зубов, но все же - лишает себя жизни. Как ни крути, а в каких-то моментах он все еще оставался слишком человеком для той роли, что навязала ему Зона.       Второй выстрел показался ему отчего-то куда громче и резче, чем первый. Шухов невольно вздрогнул, а потом, не оборачиваясь, пошел вперед, мимо открытых площадок и боксов с обвалившимися крышами и щербатыми стенами.       Обычно людей он чувствовал издалека, и определял, где они, довольно точно, плюс-минус метра три. С Журналистом такой номер не срабатывал: этот парень здорово умел пудрить мозги, в чем-то даже покруче контролера. Его пси-образ, «личина», как называл это про себя Рэд, размазывалась по площади, словно Журналистов была огромная толпа, в которой никак нельзя гарантированно отыскать центр. Лишь весьма приблизительно можно было сказать, что прятался он в дальнем конце обширной территории базы, где-то в районе старых одноэтажных жилых корпусов, ветхих и сейчас никем не используемых.       «Выходи, Саш, по-хорошему», - послал Шухов четкую мысль. Он был не самым крутым телепатом: далеко ему даже до средней руки контролера, но кое-что все же умел.       Никакого отклика. Лишь шум в «вышних сферах», как от дикого зверя.       - Хреново, - сказал сам себе Рэд. - Похоже, совсем одичал. Как бы не навсегда.       И тут же задумался: а так ли это плохо - одичать? Нет, не как Журналист, а по-своему. Шухов уже прикоснулся краешком к границе собственной дикости - там, в деревне, в логове контролера...       ...Он, конечно, пошел на это сознательно. Устроил спектакль для Председателя, лишь бы только выманить его, заставить утратить бдительность. Семецкий в своем упоении всей этой эстетикой насилия и смерти был искренним, ему и впрямь это нравилось до жадной дрожи. Это было неправильно, но в этом была его, Семецкого, свобода.       Вот только и Рэд испытал нечто похожее, разве что с противоположным знаком. Он действительно наслаждался властью, возможностью и умением причинять боль и страдания, и было это сродни наркотику: дурманит, опьяняет и хочется еще. Это его состояние - или настроение, или черт знает, что еще - продолжалось недолго, действительно недолго, и было по большей части вызвано влиянием Председателя: очень любил покойный устраивать для себя подобные кровавые спектакли. Но вместе с тем Шухов ощущал этот наведенный садизм как свой собственный, как некую границу, через которую можно перешагнуть только в одну сторону. И за этой границей была настоящая свобода - свобода от всего на свете и свобода ни для чего. Бесцельная, бессмысленная, разрушительная.       Тогда он справился, не поддался, хотя и сделал вид для извращенного эстета Председателя. Он нарезал Семецкого ленточками, при этом не теряя окончательного контроля над ситуацией, и ждал, когда же из-за дурманной пелены пси-давления появится фигура мутанта. В том, что он клюнет на такую приманку, как кровавая оргия, Рэд не сомневался - это был лишь вопрос времени.       Председатель проявил свою слабость как раз вовремя. Парой минут позже - и Шухов мог бы очень надолго, если не навсегда, остаться вместе с Семецким там, в этом чудовищном дворце насилия. Шикарная бы получилась у контролера игрушка! Двое бессмертных в вечном спектакле по его, Председателя, сценарию. Бесконечный снафф-муви. Каково, а?       Но он поторопился, не дожарил изысканное блюдо, совсем чуть-чуть не дожарил.       Рэд помнил, как сквозь кроваво-маслянистую пелену оргазмического безумия он, наконец, разглядел сумасшедшего режиссера, дрожащего от жадности и неутолимой похоти. Манерного урода, увешанного всяческим пирсингом, словно царь Ксеркс из киношки про спартанцев, и такого же высокого. Для контролера Председатель был действительно очень высок, прямо-таки баскетболист. В общем, монументальная такая личность.       Увидев его, Шухов окончательно его и понял. Еще до того он уже прочувствовал, что контролер это не обычный людоед, а то, что у людей называется маньяком. Боль и наслаждение были для него почти неразделимы, но себя он тщательно оберегал. Прятался в наведенных иллюзиях, морочил, отводил глаза, и при этом жрал и жрал ощущения своих жертв. А потом, если останется еще аппетит, то и самих жертв. Впрочем, он предпочитал рабов, а не еду. Властью над живыми существами он упивался, смаковал ее, будто изысканное вино.       Как это понял Шухов? Ну он все-таки тоже сопричастен, так сказать, таинств пси-поля. Как ни крути, а он уже давно не просто Дима Шухов по кличке Рэд, куда в большей степени он теперь - Черный Сталкер. Можно сказать, местный полубог, как бы пафосно и напыщенно это ни звучало.       А дальше все было делом техники. Председатель был хитер и страшен в своей сверхъестественной с точки зрения обычного человека пси-мощи, и это его сгубило: он был слишком самоуверен, слишком понадеялся, что актеры его домашнего театра - всего лишь безвольные болванчики. И когда Рэд устремился к нему с ножом, он поначалу этому даже не поверил. Шухов хорошо еще помнил его удивленный и растерянный взрык.       К чести Председателя, он еще успел долбануть атакующего сталкера тугой и бессмысленной пси-волной: от таких ударов обычного человека корежит, дезориентирует, а чаще всего - валит в обморок. Но Рэд не был обычным человеком - он отделался лишь острым уколом головной боли и ощущением практически осязаемого давления, словно в лицо вдруг ударил могучий порыв шквального ветра. А потом... Ну, потом он привычным движением широкого и длинного клинка рассек мутанту шею, до самого позвоночника. Тот завизжал, но даже не пытался закрыться: контролеры, как известно, неважнецкие рукопашники, ну и элемент неожиданности опять же.       Тварь была здоровая, этого не отнять. Шухов уже и забыл, когда у него не получалось отрубить голову одним эффектным ударом. Здесь вот не получилось: шея оказалась на диво толстая, жесткая и вязкая, как сырая деревянная колода. Председатель уже не мог реветь и рычать - только булькал рассеченным горлом. Но еще держался на ногах и нелепо взмахивал руками.       Рэд глухо матернулся и ударил снова. На этот раз башка монстра со стуком, и впрямь похожим на деревянный, упала на пол и покатилась.       А Шухов вдруг ощутил прилив глухой тоски, будто в секунду лишился некой волшебной возможности, уникального шанса, вроде «золотого билета» Вилли Вонки, круто изменить свою жизнь. Освободиться от самого себя, от совести, от добра и от зла, от ежедневной, ежечасной необходимости выбора. Он почувствовал и понял, каково там, за гранью безумия. И - своей собственной рукой отсек возможность шагнуть за эту грань. Ему не было жаль Председателя - ему вдруг стало жаль себя...       ...Рэд задумался и утерял бдительность, что с ним бывает вообще-то редко: и так крепко задуматься, и совершенно упустить из внимания окружающее пространство. Он уже дошел до дальнего края базы, и до заброшенных казарм оставалось лишь перейти широкую бетонированную дорогу, а потом продраться через разросшийся сплошной стеной кустарник. Но вот Журналист... Теперь его пси-след ощущался совершенно в другом месте: похоже, Сашка пробирался вдоль соседнего, дальнего от КПП ряда боксов в сторону здания штаба. Не иначе, решил, стервец, половить какого-нибудь неосторожного свободовца из тех, что там укрылись. Или же...       Или же по-тихому обойти Шухова и добраться до казармы, где лежат раненые.       «Стой, Сашка! Не лезь, не делай глупостей!» - он снова попытался достучаться до Журналиста мысленным посылом.       И опять никакого внятного отклика. Лишь кровожадный голод и бесшабашная свобода - словно излом бежит по бескрайней степи, и только ветер в лицо, а ему от этого кайфово.       Рэд рванул наперерез, как раз туда, где оставил Семецкого. С той площадки можно будет перехватить Журналиста, куда бы он ни направился. А Сашка, видать, уловив неким звериным чутьем его маневр, подался назад: мыслеоблако голодной дикой ярости поплыло обратно к заброшенным казармам.       - Теперь еще и догонялки, - усмехнулся Шухов.       Да, это было очень похоже на какую-то детскую игру, вроде салочек. Только попробуй-ка засалить этого пронырливого излома! Можно, конечно, «прыгнуть» к нему через пространственную аномалию, но точность прицела не та. Не ясно же толком, где в этом мыслеоблаке реальный Сашка находится. А промахнешься - он легко сбежит, ибо тварь шустрая. Да еще и спрячется так, что не сыщешь потом.       Что делать? Журналист сейчас, точно волк в лесу. В одиночку охотнику его загнать нереально, тем более, что лес, в смысле - военная база, довольно большой. Да и подойти к зверю нужно близко, совсем близко, чтобы суметь его повязать, по возможности не ранив.       Были бы красные флажки, через которые он не мог бы уйти. Тогда можно было...       Можно было бы...       - Блин, да я гений! - воскликнул Рэд и улыбнулся.       А потом начал «создавать» аномалии: вперемежку пространственные, «Трамплины», «Жадинки» и прочие не смертельные, но крайне неприятные штуки. Было тяжело: управление аномалиями все-таки, хоть и являлось его «коньком», но требовало много сил, изматывало за считанные минуты. Каждая последующая давалась все хуже, пространство будто сопротивлялось влиянию Шухова. Это было непривычно, но объяснимо: поистратился он с последнего Выброса, разгулялся не на шутку.       Наконец, перегородив проход от сплошного ряда боксов до бетонной стенки, уходящей с холма вертикально вниз метров на десять, к железнодорожным путям, Рэд почувствовал, что ноги у него буквально подкашиваются. Зато барьер получился, что надо: зверюге-Сашке не прорваться, даже если он будет очень быстро бежать.       Видимо, Журналист почуял неладное. Его бушующее мыслеоблако замерло, а потом медленно поплыло обратно, опять вдоль соседнего ряда боксов в сторону штаба. Шухов двинулся ему навстречу.       В плане база представляла собой этакую гигантскую восьмерку, от средней перемычки которой отходила бетонная дорога к КПП. На средней же перемычке стояло и здание штаба. С восточного и с западного «колец» этой восьмерки сойти было практически невозможно, даже ловкому и прыгучему Журналисту: с юга - бетонированный обрыв и железнодорожные пути; с севера, запада и востока - высоченная стена с колючей проволокой по верхнему срезу и сторожевыми вышками через каждые сто метров. Внутри западного «кольца» - боксы для техники, снаружи, между дорогой и обрывом - одноэтажные домики-казармы. Такой вот импровизированный стадион. И с «беговой дорожки» Журналисту деваться некуда.       Мыслеоблако опять замерло, попятилось от приближающегося к нему Шухова.       «Сдавайся по-хорошему, Сашка!» - «протелепатил» Рэд. Он был уверен: Журналист услышал и даже понял, но сейчас его звериная сущность была куда сильнее любых доводов разума.       Мыслеоблако пятилось, пятилось, потом задергалось вперед и назад, размазываясь в пространстве. Похоже, излом в панике метался около сооруженного Шуховым аномального барьера.       - А ведь ты, гад, меня боишься, - усмехнулся он. - И правильно делаешь.       В конце концов, редкий мутант в Зоне не боялся встречи с Черным Сталкеров. Зверье чувствовало грозную его силу и смертоносную нечеловеческую ловкость. А может, как и во всяком живом существе, в них просыпался первобытный, пропечатанный в ДНК ужас перед живым мертвецом.       Наконец, он прошел мимо заброшенных казарм, свернул за угол - и оказался лицом к лицу с Журналистом.       За спиной излома едва заметно подрагивали аномалии. У Рэда по правую руку были более или менее обжитые домики, и за ними - обрыв. Слева - сплошная стена боксов с запертыми воротами. И между ним и Журналистом - метров тридцать пустой «бетонки».       Прямо сцена из классического вестерна. Не хватает только, чтобы кто-нибудь нудел на губной гармошке по фону, а по плитам дороги катались шары перекати-поля.       Журналист, к слову, не выглядел испуганным. Настороженным, готовым к бою - да, но не испуганным. Это плохо. Шухов чувствовал, что страх в нем есть, и немалый, но зверь-излом здорово держал его в узде. Как ни крути, а по части психики эта тварь - практически идеальный боец. Для смертного существа, разумеется.       Внезапно вместо одного Журналиста появился добрый десяток, и все они порыкивали, помахивали клешнями, как боксеры, разминающиеся перед поединком.       - Дурацкий трюк, Сань, - покачал головой Рэд и слегка нажал пальцем на уголок левого глаза.       Мир послушно раздвоился. Куда бы он сейчас ни посмотрел, все представало в двух экземплярах, как если бы он здорово накирялся и не мог сфокусироваться. Но лишь один из десятка Журналистов раздвоился, как и положено реальному объекту по законам физиологии зрения. Остальные остались без изменений, и это даже вызывало легкую оторопь.       Иллюзии. Галлюцинации, если угодно. Мозг убежден, что видит их, но глаза на самом деле не улавливают ни единого отраженного от них фотона.       - Нашел. Теперь ты водишь, - мрачно засмеялся Шухов.       Журналист, кажется, понял. Иллюзии пропали, да и само мыслеоблако скукожилось примерно до Сашкиных размеров. Игры закончились, и излом принял это с гордым вызовом.       Рэд медленно подходил к нему, небрежно опустив нож. После создания барьера из аномалий его все еще потряхивало, ноги казались ватными, руки тяжелыми, а все тело - рыхлым и податливым. Признаться, он вовсе не был уверен, что у него получится загнать Журналиста обратно в клетку: все же излом - создание исключительно мощное, хотя и не выглядит бугаем-тяжеловесом.       - Хочешь драться, Сашка? - легко и беззаботно спросил Шухов, улыбаясь. Шагал он при этом как по минному полу, на которое бросили с полсотни высоковольтных кабелей - не отрывая подошв от бетонки. Раз-два, раз-два...       Журналист ответил яростным и совершенно нечеловеческим утробным рыком.       - Вот видишь, я тоже не хочу, - Рэду пришлось заставлять себя спрятать клинок в ножны. Все его существо, вплоть до спинного мозга, орало: нельзя так делать! Не оставайся безоружным!       Но он справился. Чудовищный нож с тихим скрежетом погрузился в свой саркофаг из толстой сыромятной кожи. А сам он развел ладони в стороны, как Иисус, идущий на заклание: берите, мол, меня.       Самую малость, буквально на щепоточку, но у него еще оставалось надежды, что Сашка одумается. Что где-то в этом озверелом мозгу найдется строгая команда-триггер: «Запустить подпрограмму «Человек разумный».       Но нет, не нашлась, не сработала. Журналист все так же стоял напротив. Высокий, почти такой же, как и сам Черный Сталкер, разве что не изукрашенный радиационными ожогами. Распахнутый коричневый кожаный плащ - не иначе, добыл у кого-нибудь из местного криминалитета: гопота любит нагнать на себя пафоса, должным образом приодевшись. И плащ этот полощет теплым южным ветром, поднимая обе его длинных полы едва не горизонтально. Ему бы шляпу да пару револьверов...       Шухов невольно засмеялся.       Клешню этот ковбой запрятал за спину, и она сейчас была как на взведенной боевой пружине: готова к молниеносному выпаду.       - Ох, Сашка, сложно с тобой придется, - покачал Рэд головой и улыбнулся, как можно добрее и приветливее. - Давай-ка ты просто по-хорошему пойдешь со мной, а? Кс-кс-кс…       И поцокал языком, будто подманивая щенка или еще какого-нибудь звереныша. Он, конечно, не надеялся, что Журналист поведется. Наоборот: намеренно злил излома.       Все дело в том, кто первым ударит. Первый, атакующий удар всегда так или иначе осознан - и потому всякий раз получается чуть медленнее, чем рефлекторный ответ на него. Этому его учил еще сэнсэй в далекой Москве, когда он был вполне человеком, заканчивал школу, готовился поступать в универ... Да, именно тогда Шухов усвоил эту нехитрую премудрость: отдай первый удар - и контратакуй на рефлексах, не задумываясь.       Он поддразнивал Журналиста, а сам медленно, но верно приближался. Вот между ними уже пятнадцать метров, десять...       Излом выжидал, фонтанируя «в эфир» волнами ярости и жаркого предвкушения битвы. Эти волны раскачивали и самого Рэда, будоражили его, и он ощущал, как потихоньку... нет, не звереет. Не то слово. Скорее, его снова подтаскивало к той границе, за которой свобода и безумие. И вновь - соблазн. Перешагнуть? Принять себя таким, каков есть на самом деле? А почему бы и нет, в конце концов? Кто помешает?       Еще вчера Шухов не ощутил бы этого. Вчера он был уравновешен, знал, что и как делать, примерно представлял себе правила своей жизни и не помышлял о том, что все могло бы быть по-другому. Но сегодня... да, блин, часа не прошло, как он прикончил Председателя, и схватка с этим контролером стоила ему какой-то частицы души, пожалуй. Важной такой частицы, вроде предохранителя, который позволял сохранять то, что называется человечностью.       Но сейчас - какая, к черту, человечность? Зачем она, если только мешает быть по-настоящему свободным - от совести, от сомнений, от страха? Может, проще стать чудовищем, раз уж его и так считают монстром и гонят от себя?       Журналист, верно, почувствовал что-то такое. Он слегка расслабился, даже вроде бы улыбнулся: мол, давай со мной, брат! Вместе мы будем вольными хозяевами этой земли, и никто нам не указ!       Но Шухов умудрился не забыть, зачем сюда шел. Даже если он шагнет за свою границу, если окончательно решит забить на все - одно дело он все же доведет до конца. В крайнем случае, это будет выкуп за свободу.       - Нет, Саш, тебе придется сдаться и пойти в клетку, - сказал он Журналисту.       Между ними оставалась лишь пара метров свободного пространства. Если Сашка надумает стегануть своей клешней, уже взведенной для молниеносного удара, он сможет достать Рэда. Но никто из них не торопился бить первым.       Шухов остановился. Демонстративно вытащил нож и повел перед собой: он будто бы и приглашал к драке, и очерчивал некую границу, за которой пощады не будет - такой вот вышел жест.       Журналист пригнулся, согнул ноги в коленях: получилась «равновесная» стойка, прямо по учебнику какого-нибудь вин-чун или еще чего китайско-японского. Глаза его, цепкие и настороженные, колючие и безумные, неотрывно следили за каждым движением Рэда.       Вот он, тот самый момент, где парень с губной гармошкой по фону был бы идеален. Или нет, не губная гармошка - тонкая и чуть хриплая китайская флейта, взлетающая на высокой ноте и после короткой трели обрывающая звук до натянутой звенящей тишины…       Шухов ждал. Он мог себе позволить ждать. Журналист - нет. Журналист сорвался первым.       Клешня его вылетела из-за спины со скоростью... ну, если и не пули, то уж во всяком случае, не медленнее арбалетного болта. Обычного человека он проткнул бы, как муху булавкой, но Рэд обычным не был ни в каком смысле. Уклонившись от удара, направленного в правое плечо - излом, верно, хотел обезоружить противника, «отключить» рабочую руку - он тут же контратаковал, проскользив самым острием ножа по двухсуставчатой богомольей лапе и глубоко разрезав мышцы на ней.       Журналист невольно подался назад, отдернул пораненную клешню. Она, конечно, быстро зарастет: на то он и излом, да не просто, а - Легенда. Но сейчас ему было больно, и кровь ручьем струилась из длинной резаной раны.       Шухов снова опустил нож, будто бы приглашая своего визави атаковать. Журналист зарычал и бросился на него. Как и любой зверь, в минуту опасности он забыл о таких мелочах, как боль: главное - выжить и спастись.       На этот раз излом был чуть оригинальнее: взмахнув клешней, отчего в воздухе повисла широкая радуга мелких кровавых брызг, он вроде бы атаковал справа, но сам ушел по левую руку Рэда, да так стремительно, что тот успел лишь блокировать ножом его страшную лапу, а самого Журналиста пропустил себе за спину. Впрочем, дело было не только и не столько в скорости излома: Шухов действительно устал и, кроме того, его загипнотизировал вид крови, ее невозможная, какая-то даже священная красота. Ради наслаждения этой красотой, пожалуй, и стоит стать свободным от бремени человечности.       Журналист не упустил своего шанса. Ударив открытой ладонью чуть выше локтя, он подбросил левую руку Рэда так, что она взлетела до самого правого плеча, прямо под подбородок, и стала помехой для движения. Нехитрый, но действенный прием - «смирительная рубашка», как называли его в узком кругу действительно подготовленных сталкеров. Живот и нижние ребра при этом остаются открытыми и беззащитными, правую руку толком в ход не пустишь. Вот Журналист и полоснул своей лапищей по животу Шухова - и опять все произошло меньше, чем за секунду.       Резкая, жгучая, тошнотворная боль на какое-то время парализовала Рэда. Он судорожно хватанул воздух ртом - чисто человеческий рефлекс, нелепый для существа, в воздухе не нуждающегося.       И опять на бетонку плеснула кровь, на этот раз черная, как у киношного монстра. Похожие на нефть потеки поползли по голому животу Шухова.       Журналист мог бы сейчас убежать, во всяком случае попытаться. Но отчего-то предпочел продолжить драку. Рэд едва успел развернуться и резко разорвать дистанцию: зазубренная, похожая на хитиновый серрейторный нож лапа чиркнула воздух там, где только что была его шея. Излом чуть было не оттяпал ему голову.       - А ты поднаторел, братец, - усмехнулся Шухов, ощущая, как противно-щекотно зарастает рана на животе. Интересно, останется ли шрам? Он почему-то подумал, что непременно останется. В конце концов, Сашка тоже Легенда, тоже участник их мистического и нелепого квартета, и нанесенная им рана - что-то вроде клейма. Или как в фильме «Горец»: первый шрам от Бессмертного, на шее, остался Коннору Маклауду на всю его чрезмерно долгую жизнь.       Журналист оскалился - хищно, яростно, весело. От него повеяло - да что там «повеяло»? хлынуло! - тугой, сносящей с ног волной дикого ликования, животного восторга. В голове Рэда сами собой замелькали образы: вот волк вгрызается в глотку оленя, и олень падает, не в силах противиться судьбе; вот акула в темных водах хватает челюстями беспечного жирного тюленя, и тюленья кровь расплывается розовым облаком с пьянящим, как забористая наркота, ароматом; вот гепард в своем решающем, по-олимпийски длинном прыжке достает когтями газель, опрокидывает ее набок и вонзает клыки в горло, а из-под остро-когтистых лап хлещет яркая газелья кровь. Вот она, жизнь! Это же люди придумали: такой-то хороший, такой-то плохой, такой-то - грубиян, такой-то - душа компании. На самом-то деле схема куда проще: есть хищники и есть жертвы. Редуценты, продуценты, консументы - так природа жила сотни миллионов лет до человека и так проживет сотни миллионов лет после. Все эти понятия о добре и зле, о социальных ролях, о политике и экономике, о любви и ненависти, о чести и бесчестии - исключительно человеческие выдумки.       И Шухов уже почти решился. С его губ едва не сорвалось: «Беги, брат, отпускаю!», да и сам готов был бежать вместе с этим зверем-изломом. Два хищника, два собрата по экологической нише - и плевать на все!       - Доктор, - прорычал едва понятно Журналист. Вряд ли его хватило бы на более осмысленную речь. Остальное он, как умел, показывал образами, словно в голове Рэда вдруг включился телевизор без звука.       Шухов увидел, как он сам поднимается в комнату на втором этаже здания штаба, как подходит к кровати. На ней спит изможденный ветхий старик, в котором лишь с трудом угадывается Болотный Доктор. Убить спящего - дело плевое, вовсе не хлопотное. И Рэд вонзает свой широкий и бритвенно острый клинок прямо в сердце старика. После этого - похожая на нирвану свобода. Ничего хуже уже не будет, и весь мир - у его ног. Суметь взять эту жизнь, и остальные станут не ценнее жизни комариной. Убить Доктора - это как прививка, вакцинация против совести и сомнений: немножко поболит, зато потом - блистающее будущее.       - То есть, ты этого хочешь? - Шухов улыбнулся Журналисту. - Заманчивое предложение, не спорю...       Излом медленно, но вполне отчетливо кивнул.       - Только я взялся вернуть тебя в клетку и сделаю это, уж поверь, - продолжая улыбаться, Рэд выставил перед собой нож. - Это интереснее, чем убивать старика. Впрочем, потом я, может, и его убью.       Журналист не ревел, не вопил, не рычал - он со страшным молчанием бросился в атаку.       Теперь схватка стала похожа на изысканный балет - или постановочную драку, какие бывают в кунг-фу-фильмах. Впрочем, нет, изысканности было маловато: ярость против ярости, скорость против скорости, сила против силы. И все же ощущение какой-то кинематографической картинности у Шухова не проходило ни на секунду.       Вот он отводит в сторону клешню, нацеленную ему в грудь - будто пытается погнуть стальной рельс. Рукой не достать, и он выпрыгивает, вхлестывая ботинок прямо в лицо Журналиста. Оба валятся на бетонку, но Шухов встает быстрее: даже для очень крепкой зверюги подобный удар ногой - не сахар.       Он успевает чиркнуть ножом по лбу излома, прямо под волосами, и его подрезанный скальп болтается, как мокрая тряпка, а кровь заливает монстру глаза. Одновременно с этим Журналист «противоходом», подтягивая к себе свою жуткую лапу, глубоко пропиливает правый бок Шухова, выдирая наружу почку. Боль адская, похожа на то, как если бы яйца разбили бейсбольной битой - но сильнее, куда сильнее! От боли темнеет в глазах, а с губ срывается дикий рев.       В боку - дыра, словно там пролетел противотанковый снаряд, а на бетоне валяется черная почка и еле заметно, тошнотворно пульсирует, будто не орган это, не кусок губчатой плоти, а полноправная мышца, вроде сердечной.       Рэд не останавливается, и вот уже они с Журналистом в быстром, стремительном клинче: не возятся, как два медведя, подобно боксерам-тяжеловесам, а бьются на очень короткой дистанции, настолько короткой, что можно вцепиться зубами в лицо противника. Локти их, кисти, пальцы - все это мелькает, точно два паука совместно плетут паутину «на время»: захват, разрыв захвата, уход, контрзахват - и счет на сотые доли секунды. Правая рука Шухова, крепко сжимая нож, вовсю блокирует клешню излома, а та щелкает в суставе, хлеща хитиновой пилой по его предплечью. Кровь - густая, темная Черного Сталкера и яркая рубиновая Журналиста - летит во все стороны, смешиваясь в воздухе в единое злое облако багряной мороси.       Если бы Рэд так не вымотался. Если бы только оставались у него силы и желание победить. Выжить-то для него не проблема, а вот победить... Сашка силен, очень силен, особенно такой, одичавший. И кто из них сейчас сильнее, ловчее и удачливее - еще большой вопрос.       К тому же Шухов никак не мог выбросить из головы назойливую проблему финального шага. Того самого шага за ту самую границу - об этом он, не переставая, думал вот уже час или сколько там прошло с тех пор, как он убил Председателя?       Он и впрямь готов был «шагнуть», расплевавшись с людьми окончательно, признав свою нечеловеческую природу. Он хотел этого, чего греха таить - слишком уж заманчивые открывались перспективы.       Но было одно «но».       Семецкий. Как быть с ним? Даже если удастся спрятаться от него, не встречаться больше никогда, как выбросить его из головы? Из души? Из того самого метафорического «сердца»? А такой свободы он не оценит. То есть, поначалу оценит, да. И будет какое-то время упиваться своим глупым мазохизмом. Но потом - либо превратится в жалкое существо, похожее на наркомана, либо возненавидит все, в том числе и Шухова.       И, конечно, он никогда не простит ему гибель Доктора, об этом и думать глупо.       Думать сейчас вообще глупо. Журналист, не заморачиваясь проблемами выбора, едва не отпилил Рэду руку, пропахав в его правом плече глубокую борозду с рваными краями.       Шухов опять разорвал дистанцию, отпрыгнув назад.       Излом победно рыкнул и отвел клешню, «заряжая» ее для мощного выпада.       - Ну, давай, Сань, попробуй, - улыбнулся ему Рэд. - Убить меня ты не сможешь, но остановить на время...       У него созрел план. Безумный, мучительный, но, пожалуй, удачный. Главное, чтобы Журналист не прочухал, в чем подвох, чтобы повелся на подначку.       - Давай, родимый, иначе я тебя просто убью. Ты-то вроде вполне смертный, а?       Шухов издевательски засмеялся.       Излом зло и коротко рявкнул - и «выстрелил» лапой.       Рэд не закрывался, не пытался уклониться. Он даже чуть подался вперед, принимая удар в грудную клетку.       Поначалу боли он не почувствовал. Клешня пробила ребра, чиркнула по позвоночнику и вышла из спины сантиметров, пожалуй, на тридцать: первый сустав лапы уперся Шухову в грудь. Журналист замер, удивленно глядя на своего противника, пронзенного насквозь. Кажется, не верил своей удаче.       Да, Рэд добивался именно этого. Таков был план.       Он резко ткнул ножом себе за спину, прямиком в клешню, торчащую из тела. Нож пробил лапу и «запер» ее, как чека во взрывателе гранаты.       - Попался, - слабо улыбнулся побледневший Шухов. - Тебе придется пойти со мной.       И он попятился, таща за собой застрявшего излома.       Вот теперь боль стала адской. Журналист пытался вытащить клешню из тела Черного Сталкера, нещадно дергал ее, и в груди Рэда от этих рывков вспыхивали холодные колючие взрывы. При этом все в нем одновременно пыталось срастись: обломки костей мерзко-щекотно шевелились, сползаясь вместе, мышцы выбрасывали тонкие тяжи волокон, стараясь соединиться и снова разрываясь. Легкие опадали и тут же расправлялись, ненадолго включаясь в работу. Шухов пытался судорожно вдохнуть и будто бы захлебывался воздухом. Нож, хоть и плашмя, но все-таки впивался в кожу на спине, раздирая ее до мышц и костей. Клинок молотил по оголенному позвоночнику, отчего по всему телу прокатывалась злая электрическая боль.       Но Рэд не сдавался. Упираясь ногами, как при перетягивании каната, и вцепившись обеими руками в проклятую лапу чуть ниже ее второго сустава, он тянул сопротивляющегося излома по дороге. Шаг, другой, третий, и каждый шаг - отчаянная борьба и невыносимая боль. Журналист рычал и ревел, точно волк, попавший в капкан. Шухову казалось, что он, скорее, попытается отгрызть себе лапу, но не позволит снова усадить себя в клетку.       Шаг, другой, третий... Сашка был силен, очень силен для обычного человека, но Рэд был чуть сильнее, чуть выше, чуть тяжелее, и этого самого «чуть» как раз хватало, чтобы медленно, но верно двигаться по дороге к клетке.       На пыльном бетоне за ними оставалась густая темная полоса крови. Интересно, сколько литров Шухов уже потерял и сколько потеряет еще? Как долго его костный мозг сможет выдавать на-гора свежую мертвецкую кровь? Его организм работал на пределе своих мистических возможностей: даже Зона имела свой лимит сил.       За весь этот мучительный путь он не раз ловил себя на мысли: а на хрена все это нужно? Что ему Журналист? Что ему Доктор? Можно же отпустить бешеного излома и уйти, куда глаза глядят. Он никому ничем не обязан, даже наоборот: все - все, кто есть вокруг! - должны быть благодарны, что он их не переубивал, не передавил, как крысят.       Семецкий - вот причина. И дело не в том, что они, скажем так, дружат организмами. Даже если они друг друга вообще больше не коснутся, Рэд не сможет смотреть ему в глаза, если вдруг убьет Доктора, или отпустит на все четыре стороны Журналиста. Семецкий же непосредственный и импульсивный, как ребенок, зато по-настоящему честный, из тех, кого принято называть «хорошими парнями». Он для Шухова - единственное средство от глухого, непроницаемого одиночества. И он же - выносная совесть, безжалостная, мучительная, но необходимая. Рэд не сможет отказаться от него, вот в чем проблема.       И потому во всей этой борьбе, в этих мучениях есть смысл. А значит, он дойдет. Вытерпит. Дотащит взбесившегося умника Сашку до клетки. А уж там и отдохнуть можно будет. Серьезно так отдохнуть. Неделю. Месяц. Может и больше.       Чувствуя, что его вот-вот снова запрут в клетку, Журналист рвался все яростнее. Хитиновая пила в грудной клетке Шухова ходила ходуном, и снова лилась на бетон черная кровь, снова клинок бился об обнаженный позвоночник, пронзая нервы болью. Рэду приходилось прикладывать все силы, лишь бы сдвинуться еще на шаг, и еще. У него натурально темнело в глазах, уши закладывало тугим шипением, словно голову набили разъяренными змеями. Будь у него пульс, он бы не удивился: подскочило давление и все в таком духе. Но пульса-то не было! Неужели это фокусы самой Зоны: оставить ему достаточное количество человеческих ощущений, не самых приятных, к слову - чтобы не забывал, кто он такой?       Эффективно, ничего не скажешь...       Они боролись, перетягивая застопоренную в теле Шухова лапу, минут двадцать, а то и полчаса, хотя субъективно - часа три, не меньше. Три субъективных часа адской боли и усилий, от которых вполне отчетливым треском трещали мышцы. Рэду казалось, что борется он не с изломом, а, как минимум, с бульдозером.       Но, наконец, до клетки осталось метров десять, и только тут он задумался, как будет затаскивать туда упирающуюся тварь. Придется войти вместе с Журналистом, да там с ним и остаться до тех пор, пока Сашка не придет в разум. Если вообще придет, конечно.       Из здания штаба на дорогу уже повысыпали свободовцы: наверняка заметили из окон, что страшного излома поймали и волокут в узилище. Но приближаться никто не решался, и за борьбой двух не-людей все наблюдали с расстояния, с неподдельным интересом и в благоговейном молчании. Кто-то, правда, громко блевал, верно, разглядев, как Шухов «пристегнул» к себе излома. Иные тихо и напряженно перешептывались, но никто не решался говорить в голос, словно здесь происходило торжественное богослужение.       Шаг, другой, третий. Еще шаг...       - Давай, Сань. Немного осталось, - шипя и рыча сквозь стиснутые зубы, приговаривал Рэд.       Вот они оба вошли в клетку. Журналист бился, цеплялся свободной рукой за прутья. Сам Шухов так сделать не мог: отпусти он лапу излома, и тот попросту переломает ему позвоночник: в клетке было множество надежных точек опоры, и усилие зверюга сможет приложить чудовищное.       - Дверь закройте! - крикнул Рэд свободовцам.       Те соображали довольно долго. Журналист тянул на себя клешню до треска в суставах. Шухов же чувствовал, как медленно, но верно прогибается, стреляя невыносимой болью, позвоночник.       - Резче, а?! Дует, блядь! - заорал он, и только тогда кто-то догадался навалиться на дверь клетки и задвинуть засов.       Другой свободовец, смутно знакомый, побежал за навесным замком к завхозу Скряге.       Рэд вздохнул, разжал руки и - выдернул нож из лапы Журналиста. Даже если сейчас тот смахнет ему буйну голову - так тому и быть. Не впервой башку терять, хотя, признаться, крайне неприятно. Бессмертие вообще сильно переоценивают, если задуматься...       Когда излом вытянул из него свою зубатую клешню, Шухов глубоко вздохнул, сполз по решетке на пол и прикрыл глаза. Будь, что будет - а он устал. Очень устал…       - Вперед, Саш, руби. Теперь можно, - улыбнулся он, не поднимая век.       Но и без помощи зрения он уже знал, чувствовал: Журналист забился в угол, жмется, старается стать маленьким и незаметным. Так обычно и происходит со зверями, загнанными в клетку. Нападать он уже не станет. Не осмелится. Рэд сломал его, победил, и теперь, наверное, может считаться альфа-изломом.       Он даже смог улыбнуться этой своей мысли.       Вдвойне смешно: он считал себя абсолютно неуязвимым, неутомимым, почти всемогущим полубогом на этой земле. Но сейчас - Журналист скукожился в углу, подальше от двери и зыркает по сторонам, как затравленная крыса. Открой клетку, да выходи спокойно: он уже никуда не денется. Но Шухов не выйдет. Просто не сможет. Он не способен даже на ноги подняться - факт. Неуязвимый и неутомимый Черный Сталкер сейчас как тряпичный манекен.       Есть, пожалуй, в этой нелепой ситуации некая вселенская ирония...       Его схватили за плечи. Вроде бы бережно, но настойчиво: не поспоришь.       - Можешь руку поднять? Хоть одну? - спросил странно знакомый голос.       Сколько времени прошло, пока он тут сидит? Рэд не мог с уверенностью сказать. Пара минут? Пара часов? Время какое-то скомканное...       - Эй, ты вообще меня слышишь? Двигаться можешь?       Шухов и сам не знал, может или нет. Проверять не хотелось. От неподвижного сидения в груди угнездилась какая-то щекочущая приятность.       Чьи-то сильные руки подхватили его и куда-то понесли. Наверное вон из клетки: этот кто-то неаккуратно приложил его головой о стальной уголок дверной рамы. Рэд ругнулся и зашипел.       - Живой, значит, - удовлетворенно произнес несущий его на руках.       Потом его положили на траву, укрыли чем-то тяжелым и густо пахнущим кровью и кожей.       - Дим, вставать пора. Хотя бы попытайся, ну?       А ведь это Семецкий. Точно он. И как Шухов сразу не понял? Надо ж было так «отключиться от реальности».       - Юр, ты-то на хрена в клетку полез? - спросил он, не открывая глаз.       - А что, надо было тебя там оставить? Не боись, Журналист меня не тронул, даже не попытался.       - Что так? - Рэд приоткрыл один глаз, потом попробовал подняться. Сесть вполне получилось, и он обнаружил, что накрыт тем самым клепаным плащом с готского плеча.       Семецкий сидел рядом на корточках, сцепив пальцы в замок и положив локти на колени. Сидел, зараза, и сиял, как пятак начищенный. И, глядя на него, живого и здорового, Шухов ощутил необъяснимую, как в детстве, радость: все хорошо и дальше будет еще лучше.       - Я бы мог сказать, что петушиное слово знаю, - усмехнулся Семецкий. - Да ты, боюсь, поймешь превратно, начнешь шутить и издеваться, а шутки у тебя глупые. Поэтому скажу проще: не знаю.       - Исчерпывающее объяснение, - покивал Рэд с напускной серьезностью. - Но это ж какую нужно иметь степень идиотизма, чтобы лезть в клетку к бешеному излому?!       - Это ты мне говоришь, умище? - засмеялся Семецкий. - Сам-то... Супергерой, блин, Человек-Дуршлаг.       Засмеялся и Шухов.       - И все-таки, как тебе это вообще в голову пришло? Давно не помирал? Или опять помучиться захотелось?       Семецкий вдруг помрачнел. Похоже ему было опричь души вспоминать о своих извращенных экзерсисах. Возможно даже, стыдно.       - Не поверишь, Дим, но я ни о чем таком не думал, - отведя взгляд в сторону, сказал он. - Ну, то есть, вообще не задумывался. Увидал тебя, всего в крови, продырявленного, так похожего на труп...       - Я и есть ходячий труп, если ты забыл, - вставил Рэд.       - Не перебивай. Я тут, можно сказать, душу изливаю, а ты все ерничаешь.       - Извини. Постараюсь исправиться, - вздохнул Шухов и вдруг поймал себя на мысли: а действительно же постарается. И не ради каких-то абстрактных идеалов, не ради блага человечества, а ради вот этого конкретного белобрысого недотепы.       - Ну вот, значит, увидал я тебя в клетке, - продолжил Семецкий. - Журналист кажется как раз намеревался оттяпать тебе какую-нибудь из выступающих частей. Я и испугаться-то не успел, не до того было. Просто вошел в клетку. Это потом уже, когда тебя вынес, начал соображать, что могло бы случиться, а тогда... Но Журналист, кстати, как меня увидел, сразу притих и посторонился. Не знаю уж, почему...       Шухов слушал его, как завороженный.       Наверное, он слишком сильно вымотался, выложился по полной, и несет его в какой-то нездоровый раздрай: сентиментальностью он никогда не грешил, но сейчас что-то тугое и не материальное встало в горле комом, и мешало дышать и говорить. Он словно пытался проглотить слишком большую и сильную эмоцию, и она застряла, навертывая влагу на глаза.       - А за тебя я всерьез испугался, - тихо и с какой-то мудрой печалью сказал Семецкий. - Понятно, что ты бессмертнее Кощея, и тебе плевать. Но я и об этом забыл. Дурацкий я дурень, да? Конечно, дурень, - он рассмеялся, и смех получился натянутым донельзя, как у мальчишки-актера из школьной самодеятельности. - А тогда все казалось правильным: зашел, схватил, выволок наружу. Примитивный алгоритм. Да я и сам - примитив, чего уж выпендриваться... - Семецкий говорил, сбиваясь и запинаясь, будто никак не мог подобрать нужных слов, и Рэд только сейчас заметил, как побелели его сжатые в замок пальцы и как болезненно похрустывают стиснутые суставы. - Прости, Дим. Глупо получилось, знаю. Но я сделал то, что сделал, и хорошо, что все обошлось. На том и порешим, лады?       Шухов сумел лишь кивнуть. И не один раз. Совсем не по-мужицки он раскивался, точно барышня в истерике.       А говорить все не получалось. И глаза жгло чем-то непривычным.       Он вдруг вспомнил бородатую шутку про слезы Чака Норриса. Да, слезы Чака Норриса лечат рак, но Чак Норрис никогда не плачет. И даже когда он режет лук, плачет лук…       Чак Норрис по сравнению с Черным Сталкером - салага. Но почему, черт возьми, так хочется промокнуть глаза хотя бы пальцами?       - Да, Рэд, весьма кстати, что ты не ушел, - вдруг сказал еще «кто-то знакомый».       Шухов обернулся на голос, обрадовавшись подспудно, что есть предлог какое-то время не смотреть на Семецкого.       Чак Норрис никогда не плачет...       В клетке, цепляясь правой - нормальной - рукой за прут решетки, стоял Журналист. Он улыбался, но улыбка была крайне виноватая и натянутая.       - Черт, Диман... - излом помотал головой, будто отряхивающаяся от воды собака. - Я даже не знаю, как с тобой сейчас говорить. Банального «извини» тут маловато, не находишь?       Рэд молча кивнул и все-таки промокнул пальцами уголки глаз - вроде как потер переносицу, пока Семецкий не видит - так, на всякий случай, а то вдруг неправильно поймет?       - Сашка, ты - это опять ты? - со звенящей радостью в голосе отозвался Семецкий.       - Я - это опять я, - грустно улыбнулся Журналист. - Мужики, я знаю, что вы обо мне думаете...       - Лично я думаю, что тебе пора оторвать твое щупальце, - проворчал Шухов.       - Но это не моя вина, поверьте! - отчаянно воскликнул излом. - Считайте это одержимостью, но...       - Я понимаю, - мягко перебил Семецкий и подошел к клетке. Протянул Журналисту раскрытую ладонь. Тот с недоверием и опаской пожал ее. - Никто в этом не виноват. Карма, нах.       - Хороший ты мужик, Юрка. Хороший, наивный и глупый, что, впрочем, в некоторых языках - синонимы, - улыбнулся Сашка. - Но об этом позже. Сейчас не спорьте, ладно?       Семецкий кивнул, Рэд пробурчал: «Посмотрим...», но, кажется, Журналисту и этого было достаточно.       - Для начала, мне нужны вы оба и Болотный Доктор, - сказал он деловито, как военачальник, раздающий приказы подразделениям. - Вы втроем будете разговаривать со мной с расстояния в два с половиной метра. А на расстоянии двадцати метров от этой уютной конуры, - он выразительно прозвенел клешней по прутьям: «трррынь!», - не должно быть ни одного лишнего уха. Дим, поговори с Максом: он, думаю, организует приватность. Юр, а ты пригласи Доктора. Разговор будет серьезным и вполне может затянуться.       Шухов с Семецким переглянулись. Семецкий часто закивал: соглашайся, мол.       И Шухов не стал спорить.