Аритмия

      Они снова оказались на том самом хуторе, где еще не остыл радиоактивный экскаваторный ковш, и где...       - Сом еще здесь, - сказал Шухов, заглянув в бочку.       - Пусть будет Аркадий Петрович, - улыбнулся Семецкий беззаботно. - Аркадий Петрович Припятский - благородно звучит, вообще-то.       - Пусть будет, - согласился Рэд и бросил в бочку половину батона, неизвестно, где и когда сныканную. На поверхности тут же появился губатый зев шириной в ладонь, и подмокший хлеб засосало в соминую пасть целиком.       Аркадий Петрович напоследок благодарно плеснул хвостом и калачиком улегся на дне.       Шухов и Семецкий переглянулись. Во взгляде Рэда появилась какая-то жесткость, требовательность. Он сейчас казался Штирлицем на грани засыпки: серьезный, сосредоточенный и требующий немедленных решений, хотя бы и временных.       - Что? - растерявшись, спросил Семецкий, и на всякий случай оглядел себя: вдруг испачкался как-то смешно или позорно.       - Ты ведь так и не понял, что к чему, - печально, разочарованно покачал головой Шухов.       - То, что я для всего нашего кагала - пуп земли, я понял, - огрызнулся Семецкий. - Но что мне с этим делать? Чего вы все от меня хотите?       - Ответственности, Юр, и самоконтроля, - вздохнул Рэд, посмотрев в бочку. Он глядел на дробное водяное зеркало с минуту, а потом легонько шлепнул ладонью по воде. Сом тут же поднялся со дна, выпростав над волнами свою усатую ряху: кормите, мол.       Шухов погладил слизистый лоб, Петрович в ответ прихватил его палец и пожевал. Видимо, поняв, что палец несъедобен, плеснул хвостом и снова угомонился на дне бочки.       - Тебе сейчас сом дороже меня, да? - спросил Семецкий. Не для того, чтобы поддеть, и вовсе он так не думал. Просто он видел, что Шухову проще безмолвно общаться с рыбой, нежели сказать хоть слово ему.       Тот покачал головой.       - Нет, Юрка. Я просто не знаю, с чего начать. А Петрович - наш парень, и обходится без политесов.       - Так и я могу без политесов, - пожал плечами Семецкий, ощутив глупый и неуместный укол обиды.       - Тогда пойдем за мной, - сказал Рэд. Прощаясь, он хлопнул ладонью по водной поверхности бочки и вошел в дом.       Семецкий потоптался на месте с секунду, или, может, две: его оттормаживало, что Шухов опять взял инициативу в свои руки, а он при нем - вроде доверенного на вечер дитяти.       Но все же вошел следом.       - Этого Аркадия Петровича мы выпустим. Вместе, - веско заявил Рэд, прислонившись к стене и скрестив на груди руки. - А что будем делать с нами?       Он характерно помахал пальцем, обозначая «я-ты, я-ты». В общем, туда-сюда, причем так повелительно, что тут же захотелось устроить революцию.       - Жить, - пожал плечами Семецкий. Иных вариантов он пока выдать не мог - даже приблизительно не придумал.       - Не получится, - покачал головой Шухов.       - Можно я тебя на хер пошлю, а после просто потрогаю?       Семецкий не был даже на четверть геем, или как там их, этих любителей... Смешно, но не был. Однако сейчас...       Он присел на корточки и стал втыкать в щербатый дощатый пол неуклюжий штык от своей снайперки - тоже, впрочем, неуклюжей.       - Чего ты сам хочешь? - спросил Рэд с видом хозяина положения.       Семецкий не стал размениваться на слова. Он бросил на дощатый, звонкий от сухости пол винтовку, штык, потом уронил и свой нехитрый рюкзачок.       Подошел к Шухову так близко, что их колени соприкоснулись.       - Пугаешь, - попытался усмехнуться тот, но усмешка получилась неубедительная. Кажется, он сейчас действительно боялся Семецкого. Вернее, не его самого, а его необоримой правоты...       - Потерпишь, - мягко улыбнулся Семецкий и уронил на пол куртку. За ней - тяжелый от магазинов, ножен, кармашков и фляг ремень-портупею.       - Так чего ты все-таки хочешь? - все еще пытаясь быть равнодушным, повторил Рэд.       - Ничего особенного, - Семецкий пожал плечами и - впился в его сухие, жесткие, холодные губы. Ему не нужен был головокружительный поцелуй, какой обещают в сопливых женских романах, и он не был девицей-на-выданье, типичной героиней подобных историй. Но то, чего он хотел - он сделал, черт возьми, и кто бы его осудил?!       Их губы скользили, словно для них не существовало коэффициента трения - тефлон по тефлону, мокрый лед по мокрому льду - и огненные лезвия языков сплетались и сплетались. Хотя, это, конечно, просто ощущение: они, дай боже, потрогались самыми кончиками.       Поцелуй длился долго, вневременно долго.       Потом Рэд уперся ладонями в грудь Семецкого. Нет, не отталкивая. Скорее, просто обозначая границу.       - Мы должны поговорить, и поговорить серьезно, - сказал он.       - Зануда, - усмехнулся Семецкий, не чувствуя себя ни обиженным, ни отвергнутым. Действительно, время было «не для этого». - Мне есть, что тебе рассказать. Хотя вряд ли ты хочешь...       - Вообще-то хочу, - возразил Шухов. - Рассказывай.       - Что рассказывать-то? Что-то конкретное?       - Для начала, давай-ка мы с тобой о том тумане на Янтаре потолкуем, - Рэд огляделся, увидал в углу комнаты старое кресло с торчащим из обивки сыпучим рыжим поролоном, уселся в него, привольно развалившись.       Семецкий устроился напротив, оседлав хромоногую табуретку.       - Поприятнее ничего не нашлось для беседы? - спросил он, невольно поморщившись, едва только вспомнил, каково ему было, когда в него вселилась туманная тварь - или даже не тварь, а некий дух бесплотный.       - Я помню, что ты рассказывал. Одержимость, и все такое... - Шухов выудил откуда-то помятую пачку сигарет, закурил. Семецкому предлагать не стал, да тот и не стремился. - Может, еще что-то было?       - Почему ты спрашиваешь именно об этом? Было гадостно, тошно и страшно, даже несмотря на безлимитный тариф насчет воскрешения.       - Дело все в том, что я тоже кое-что видел, - Рэд тяжело выдохнул сизый дым. - И лучше бы не видел, честное слово. Наверное, это все обманка, наваждение - как угодно назови. Но выглядело оно словно чертовски странный расклад на картах Таро, ну или выставка нереализованных возможностей. Сложно все это...       Он потер пальцами с зажатой меж ними сигаретой переносицу, будто у него вдруг разболелась голова.       - Ты начни потихоньку, а я попробую понять, - предложил Семецкий. - Все ж не глупее паровоза.       - Главное вот что: я видел тебя, - сказал Шухов. - Разного тебя, но все это был именно ты. Во сне такое же ощущение бывает, когда знаешь, кто есть кто. Видишь, к примеру, гигантский степлер, но тебе и объяснять не нужно, что это - Доктор. Или Макс. Или еще кто-нибудь.       - То есть, ты видел меня в образе гигантского степлера? - усмехнулся Семецкий.       - Это не шутки, Юр. И я, можно сказать, только-только понял, насколько это не шутки. Но ты слушай, вникай. А потом мы с тобой сделаем выводы, - Рэд вздохнул. - Не буду сейчас говорить, как все на самом деле выглядело, и откуда они все повылезали. Они - в смысле, те, которые ты. Встретил я там одного крайне неприятного тебя. Ну это по общечеловеческим меркам он неприятный, а для меня - почти что коллега. Кровожадный до одури убийца, явный маньяк с отвратительным чувством юмора. Беседовал с чьей-то отрезанной головой, травил мертвецу бородатые анекдоты. Псих, в общем. Да и другие были не намного лучше... большинство, конечно, не все.       Семецкий слушал, и ему становилось не по себе. Нет, не от самого рассказа Шухова, а от того, как тот говорил, с каким лицом. Похоже, он в кои-то веки был не на шутку напуган. Или балансировал на некой невидимой грани, за которой - сумасшествие.       - Если не хочешь рассказывать, то не нужно, - осторожно сказал Семецкий. - Забей ты на всю эту муть.       - Это важно, Юр, - произнес Рэд. Взгляд его остановился, устремившись в совершенное, космически-вакуумное никуда. - Чувствую, что важно, только не могу ухватить верную мысль. Ты мне, надеюсь, поможешь... в смысле, понять... Так вот, другой ты в тумане был сущим слизняком. Вроде наркомана - тряпочка безвольная, но злая. Ради кайфа готов все и всех продать. От такого тебя блевать тянуло, если честно. Были разные Семецкие, в общем. Все больше маньяки или гады распоследние. Даже девка-ты была. Грудастая такая валькирия, с гонором: на кривой козе не объедешь. Но - красивая, что есть, то есть.       - И что все это должно означать? - спросил Семецкий. - Банальные глюки. В Зоне - дело привычное. Здесь каждая вторая тварь - знатный глюковод.       - Не совсем. Если бы просто глюки... - Шухов покачал головой. - Нет, Юра, за каждым из них я видел... перспективу, что ли? Вариант будущего. Мол, стоит только захотеть и будет так. Нет, я неверно выразился. Не то, чтобы я что-то из этого будущего видел. Просто ощущал, что все это - равноценные реальности, каждая из которых может осуществиться. И все это было очень похоже на каталог заманчивых предложений. Только захоти - и вот оно, сбылось.       - И что ты выбрал? Какого меня?       - А ты как думаешь? - Рэд поднял на него пытливый взгляд.       Семецкий пожал плечами.       - Знаешь, я почти уверен, хотя ты можешь опять списать это на глюки: выбери я другого тебя, так бы и вышло, - сказал Шухов. - И из тумана ты мог бы выйти с буферами поболе третьего размера и со стервозным характером. Или унылым ботаном.       - И выбрать можно было так запросто? - Семецкий не то, чтобы не верил ему: это Зона, тут бывает все, что угодно. Но даже у нее есть своя, пусть не до конца понятная, вывернутая наизнанку, но все-таки логика. И подобные «подарки» здесь всегда чего-то, да стоят. Взять хотя бы его, Семецкого, бессмертие: его ни при каких раскладах не назовешь бесплатным.       - Не совсем запросто, в том-то и дело, - Рэд одобрительно кивнул. - Но зришь ты в корень, это радует. Ценой было, если я правильно понял - принять последствия решения. А они далеко не во всем приятные.       - Да уж, мало приятного, если б я стал психованным маньяком...       - Вот тут не скажи, - улыбнулся Шухов. - Мы бы тогда были просто родственные души, знаешь ли. Двое записных смертоносцев. Мне на моем палаческом поприще иногда здорово не хватает, ну скажем, коллектива, или хотя бы одного коллеги. А тут - вот он, пусть и пришибленный на всю голову.       - А наркоман... или кто там? Ты еще назвал его, то есть меня-его слизняком. В нем-то что хорошего?       - Иногда мне нравится власть, близкая к абсолютной. Хотя бы над одним человеком, - пожал плечами Рэд. - И не смотри так. Все мы не без греха, а власть - наркотик универсальный. На него подсаживаются все, даже ты.       - Мне этого не нужно, - возразил Семецкий.       - Ой ли? - сощурился Шухов. - Подумай хорошенько. Припомни, что у тебя в башке творилось, когда мы к Председателю в гости шли. Из тебя мог бы получиться тот еще Черный Властелин.       - Тебе-то откуда знать, что у меня в башке... Ах, ну конечно: ты же телепат, правильно?       - Слишком часто об этом вспоминают, - проворчал Рэд. - Впору носить шапочку из фольги, чтобы никого не смущать.       - Ладно, давай покороче. К чему все это? - Семецкий нетерпеливо поерзал на табуретке. - Тебе нужно просто выговориться - или же мы думаем, что делать дальше? В таком случае, при чем здесь твои видения?       - Ты подожди, не торопись, - осадил его Шухов и закурил следующую сигарету. - Или у тебя на сегодня какие-то планы?       - Умереть, - не задумываясь, ответил Семецкий.       - Одного раза мало, что ли?       - Вполне достаточно, но жопой чую - придется еще разок. Ощущение у меня такое. Предчувствие, так сказать.       - Ладно, хрен с ней, с твоей очередной кончиной, - раздраженно отмахнулся Рэд. - Если говорить, какое все это имеет отношение к тому, что творится с Журналистом, с Доктором, да и с тобой тоже - думаю, все пошло вразнос именно тогда, когда ты утратил свою... ну, сущность, что ли? Проще вряд ли получится сказать, - он помолчал недолго, опершись локтями в колени и глядя перед собой в пол. Потом встрепенулся. - Хотя нет, можно и проще, и вернее. Сущность - слишком уж пафосно, глубоко и масштабно. Так что, не сущность, а, скорее - устремления, образ мыслей.       - Ты имеешь в виду, что совратил меня? - холодно спросил Семецкий.       - Вряд ли это можно так назвать, - Шухов пожал плечами. - В конце концов, тебе это очень легко пришлось по душе. Даже слишком легко. Ты тут говорил, что не гей. Ну пусть не гей, но бисексуал - это точно. Впрочем, с девками я тебя как-то не представляю.       - Я однолюб, нах, - Семецкий глухо выругался, стараясь не смотреть на Рэда.       - Нельзя было нам этого делать, - мрачно сказал тот. - От этого одни сложности.       - Вовремя ты об этом подумал, да! - горько усмехнулся Семецкий, все так же старательно глядя в сторону.       - Но вообще, если я правильно понимаю, дело вовсе не в том, чем мы с тобой занимаемся... Дело совершенно в другой плоскости лежит. А то, что случилось в подвале Х-10 - это только пусковой механизм. Кнопка такая. Видишь ли, именно после этого ты стал превращаться во что-то...       Он замолчал, кажется, подбирая нужные слова.       - Ну и во что же? - не утерпев, с вызовом спросил Семецкий. - Продолжай, мне крайне интересно.       - Во что-то, что тобой не является, - торопливо ответил Шухов. - Наглядный пример: там, на Болотах, помнишь, я посадил тебе на хвост кровососа? Что ты сделал?       - Башку тебе разнес в итоге.       - И это было правильно. Не совсем в твоем духе, конечно, но куда лучше и ближе тебе самому, чем безвольное соплежуйство, которому ты предавался до этого. Ты прямо-таки как ребенок в конфету, вцепился в свое подчиненное положение. Сделайте мне больно, или я сам себе сделаю, как на Янтаре, так?       - Дим, ты сейчас палку перегибаешь, - предупредил Семецкий, чувствуя, как начинает злиться не на шутку.       - А может, так и нужно - перегнуть палку, чтобы у тебя мозги на место встали, - спокойно и задумчиво проговорил Рэд. - Нет, я не к тому, что сейчас с тобой что-то не так. Я в целом, знаешь ли. Сейчас ты как раз на коне и весь в белом: тут Журналист прав. И я не подкалываю насчет коня и белого цвета, пойми правильно. Это именно что твое, ты таким и должен быть. Для этого, видимо, Зона тебя и создала.       - Меня вообще-то мама с папой создали известным методом, - сказал Семецкий, грозно, исподлобья глядя на Шухова.       Воздух между ними вибрировал, звенел от напряжения, едва не искрился. Чуть тронь - и случится нешуточная гроза. Неосторожное слово, жест...       Семецкий злился, и, если верить Рэду, это было вроде бы даже на пользу. Но только прав ли он? Не будет ли подобная ссора чем-то неправильным именно для него, Юрия Семецкого?       Воля. Шухов говорил что-то о воле...       - И что за метод такой? - не унимался тот, словно нарочно подначивая.       Как же легко поддаться сейчас гневу, просто и без обиняков настучать ему по физиономии! Не то, чтобы Семецкий был так уж в себе уверен, вовсе нет. Но уж разок-то он сможет крепко приложить даже такого бойца, как Черный Сталкер - это как пить дать.       А ведь вот он, соблазн простых решений! Делать то, что хочется, ничуть не сомневаясь ни в своем праве, ни в своей правоте. А если нет этого права? Нет - и никогда не было? Зато есть некое полумифическое «надо», которое ему, Юрию Семецкому, никто не объяснял? Принимая всякое решение, он всегда руководствовался исключительно внутренними ощущениями, своими вполне человеческими критериями. Но сейчас, кажется, пора эволюционировать, что называется, «духовно», ну или морально-психологически. Осознать и принять свою роль в тайных раскладах здешнего пасьянса, какова бы она ни была.       - Метод, говоришь? Сейчас объясню, - медленно выдохнув, улыбнулся Семецкий. - Потенциальный папа и потенциальная мама приходят в состояние сексуального возбуждения либо сами, либо помогая друг другу. В моем случае, полагаю, особых стараний не требовалось: папаня у меня тот еще энтузиаст. По крайней мере, был в свое время. Так вот, самец человека проникает своим копулятивным органом...       - Я просто так спросил, - простонал Рэд.       - А я просто так отвечаю. Далее, сперматозоиды...       - Заткнись, а? - попросил Шухов.       - Как скажешь, - Семецкий пожал плечами. - А вообще, если говорить серьезно, я, кажется, понял, что ты имел в виду.       - Ты о чем?       - Обо всем. О том, каким и зачем меня создала Зона, что от меня требуется, ну, и так далее.       - Ты про коня и белое? - уточнил Рэд.       - Не только. Но и это тоже. Не очень-то хочется... как там Сашка выразился? Что-то насчет стержня, станового хребта, опорной сваи. Так вот: быть таким - это как-то... чересчур ответственно. Ты, к примеру, можешь дурачиться, творить всякие непотребства, расчленять людей пачками. Разве что иногда осуществляй возмездие, да и все. Но никому от твоих развлечений хуже не станет, ну кроме жертв, разумеется. Журналист так вообще ничего никому не должен. А мне, получается, для себя и захотеть ничего нельзя - безответственно по отношению... даже не к вам троим, а ко всем вообще. Сашка, вон, натворил дел, половину свободовской базы на койки уложил. А все из-за меня. Правильно я понимаю?       - Пока еще не стопроцентно ясно, что из-за тебя, - уклончиво ответил Шухов. - Но мыслишь ты в верном направлении. К сожалению...       - Ладно, пусть так, - Семецкий горько вздохнул, ощущая прямо-таки детскую обиду. Словно он именинник с сахарным диабетом, и единственный за праздничным столом, кто торт не ест. Так и хотелось спросить, только непонятно, у кого: за что такая несправедливость?       Рэд тяжело поднялся из кресла, походил по комнате, и половицы под ним надсадно, сухо заскрипели, будто сам дом пытался сказать что-то стариковским голосом, да только горло у него пересохло.       - То есть, нам нельзя... - Семецкий нарочно не договорил, боясь опошлить словом все, что между ними было. Сейчас отчего-то и поцелуй недавний казался ему одновременно и преступным, и святым.       И как со всем этим жить дальше? Хоть лоб расшиби в мольбах об окончательной смерти.       Шухов его, видимо, понял.       - Можно, наверное, - сказал он, встав спиной и вроде как в окно глядя. А что там нового, в окне-то? Что туда смотреть? Ежу понятно: он просто не хочет встречаться с Семецким взглядом. Стыдно или наоборот - винит его за что-то? - Если осторожно, без излишеств. Да и вообще, не знаю я, Юр. Можно пока остаться просто друзьями, а там - куда кривая выведет.       - Кривая, говоришь, выведет? - фыркнул Семецкий. - Просто друзьями, говоришь? Ты сам-то себя слышишь?       С тихим хрустом Рэд сжал кулаки, но все так же продолжал смотреть в окно. И ничего не отвечал - минуту, другую.       В тяжелой тишине стало слышно, как в другое окно колотится жирная муха. Как вдалеке ухнула и затихла аномалия. Как истошно и визгливо затявкала где-то слепая псина.       Казалось, Зоне вообще не было никакого дела до их маленьких трагедий: она жила своей жизнью. И сейчас она казалась Семецкому просто огромной, всемогущей, равнодушной и безответственной гадиной. Неужели нельзя было сделать все по-другому? Почему, ради какой потехи ей нужно было так все обставить, что от его простых человеческих желаний - ну, пусть не совсем простых, но сколько на свете жестких БДСМщиков, от забав которых небо не падает и люди с ума не сходят! - зависело столь многое?       - Сука! - сплюнул в сердцах Семецкий и порывисто поднялся с табуретки. Подобрал вещи с пола, быстро, но без суеты и дерганности собрался. Повесил винтовку за спину: ремень от левого плеча до правого бока.       Шухов все так же молча и неподвижно стоял у окна. Лишь суставы пальцев хрустели и хрустели, когда он медленно сжимал и разжимал кулаки. Но Семецкий чувствовал - хотя и не был телепатом - что внутри него бурлит кипяточек из вины и обиды, что называется, «пятьдесят на пятьдесят». Обиделся он, верно, потому, что принял «суку» на свой счет, хотя Семецкий имел в виду Зону, свою судьбу и ту самую кривую, которая выводит совсем не туда, куда нужно.       Но объясняться он не хотел, да и не стал. Лучшим вариантом сейчас было просто уйти. Не из-за обиды, нет. Это было бы слишком картинно и банально. Просто Семецкий ощущал, что еще немного - и сотворит какую-нибудь глупость. Потом, конечно, пожалеет, но сперва - сотворит. Хотя бы для того, чтобы проверить на прочность силу своей обреченности: а вдруг ничего страшного не произойдет? Вдруг все эти заскоки у Журналиста и Доктора никак не связаны с тем, кто он и что делает, а то и вообще - просто дурацкие совпадения, флуктуации мироздания?       Вот только определенная правда была и в Сашкиной теории, и в словах Рэда: именно он, Юрий Семецкий, должен был оставаться этаким паладином в сияющих доспехах, рыцарем без страха и упрека - пусть даже ради того, чтобы не потерять себя. Ведь иначе кто он такой? Бессмертный смертник, этакий Вечный Жид, непонятно, для чего существующий. Пустышка без цели и смысла.       Семецкий решился, хотя, признаться, было нелегко. Он уже выходил из домика, когда его окликнул Шухов.       - Надеюсь, ты просто воздухом подышать? - спросил он, и в голосе его слышались смутная тревога и растерянность. Да, Диман, конечно, телепат, но сейчас Семецкий, кажется, был для него непроницаем.       Искушение объясниться, наладить все, пусть и «на живую нитку», временно, потом устроить нехитрый, без изысков «примирительный» секс... да, искушение было велико. Но что дальше?       На ум пришли слова Рэда о видениях в тумане и о том варианте, где он был безвольной тряпкой, слизняком. Сам Семецкий этого не видел, но представил вдруг во всех подробностях, и ему едва не стало дурно: настолько отвратительным было зрелище. Он даже невольно застонал, уколотый стыдом за то, чего не совершал, за то, каким еще не стал. Пока не стал - и, дай Зона, никогда не станет.       Он решительно шагнул за порог, обронив, не оглядываясь:       - Еще увидимся, дружище. Еще увидимся.       Кого он пытался утешить - Шухова или себя, Семецкий до конца не понимал. У него самого на душе не просто кошки скребли, а прямо-таки тигры драли когтями до костей и нервов. Он прошел с десяток шагов, остановился и хотел, было, оглянуться, но пересилил себя. Выдохнул и решительно двинулся дальше.       Он не мог взять в толк, от чего так стремительно уходит, какой порыв толкает его прочь. То есть, да, еще минуту назад все казалось правильным и логичным, объяснимым. Но было еще что-то, куда сильнее всякой логики и доводов. Инстинкт, если угодно. Путеводное чувство верного и нужного поступка, как бы горько ни было его совершать.       Просто Семецкий боялся не за себя, не за Доктора, не за Журналиста и даже не за окружающее человечество. Вероятно, он придумал этот страх, чтобы все казалось не зря, но боялся он за Шухова. Если Сашка звереет, да так, что сразу перескакивает стадию относительно разумных мутантов, и начинает походить на совсем уж хищных тварей, вроде снорков или псов, если Доктор превращается в желчного старикашку с недобрыми помыслами, то что будет с Рэдом? А ведь он тоже начал меняться. Куда пропала его бесшабашная злая веселость? Где его вечный кровожадный оптимизм? Сейчас он постоянно в чем-то сомневается, прячется за витиеватым многословьем туманных речей, а по сути - чего-то боится. Значит, и его «зацепило».       Такое ощущение, что Семецкий проклят. В самом классическом варианте: все, кто ему хоть сколько-нибудь близок, начинают страдать и искажаться, словно собственные отражения в кривых зеркалах. И пока он сам с этим проклятьем не справится, не бывать ему свободным ни в своих желаниях, ни, пожалуй, даже в мыслях.       А Диман... Он поймет. Не сейчас, но скоро, когда все вернется на свои места. Когда Семецкий окрепнет волей, верой и чувством правильности выбора.       Но не сейчас. И это было горько, до слез горько.       Семецкий сделал еще несколько шагов, зашел за угол дома, откуда не видно ни окна, у которого, наверное, так и стоял, сжимая кулаки, Шухов, ни двери, из которой он, выглянув, мог бы посмотреть вслед. А потом - побежал. Куда глаза глядят, не разбирая дороги, наплевав на близкие щелчки, взвизги и треск аномалий, словно Маугли из старого мультика, жестоко ужаленный своей первой зрелой весной.