Амнезия

      В течение всего оставшегося дня ко мне заходят различные врачи, в том числе Доктор Аврелий. Однако ни один из них не отвечает на мои вопросы. Спрашивают лишь о моем самочувствии и что я помню. Складывается впечатление, что они все что-то знают, но все молчат. Доктор Аврелий со мной общается исключительно с профессиональной точки зрения, то есть с точки зрения врача, если еще точнее, то как врач с пациентом. Лишь однажды он отошел от профессиональной этики, тем самым хоть как-то среагировав на мой вопрос.       «Китнисс, ты же помнишь, о чем мы с тобой договаривались — больше никаких вопросов».       Я быть может и понимаю, вот только от такого ответа мне не становится легче. Появилось больше тревоги за Прим и за всё окружающее. Появилось больше тревоги за Прим, Гейла, маму. Что с ними стало за эти десять лет?       Лежу на постели, уставившись в потолок, и мне ничего не остается делать, как подумать, какими они стали и что с ними случилось.       Думаю, что мама по-прежнему «закрыта» от мира. Думаю, что она всё так же не интересуется жизнью своих дочерей. Наверное, она до сих пор включает режим «ушла в себя, вернусь не скоро». Однако, вполне возможно, что ее жизнь связана с медициной, всё-таки она спасала жизни жителям Двенадцатого Дистрикта. Конечно, если это сейчас не воспрещается. И если во времена революции была нехватка медиков, то, наверняка, она оказывала помощь пострадавшим.       Гейл… Каким ты стал? Прошло уже десять лет. Гейлу уже двадцать восемь лет. Самый настоящий мужчина. Думаю, он стал еще выше и крепче. Скорее всего, у него есть жена и дети. Он всегда хотел детей. Помню, он как-то мне сказал, что завел бы детей, если бы жил не здесь. Скорее всего, он тогда имел в виду, что, если бы мы жили в нормальном мире, где не отправляют детей убивать друг друга, где люди не умирают от голода, где у людей есть средства к существованию и не нужно думать, как и на что прожить, он бы завел детей. А если учитывать, что была революция, и в ходе этой революции повстанцы победили, то, скорее всего, этот другой мир настал…       Во времена революции Гейл явно не сидел на месте. В лесу, среди деревьев, где нас никто не слышит, он всегда, не стесняясь, выражал свои мысли относительно власти. А если учитывать, что он отлично стреляет и делает потрясающие ловушки, то он явно был в числе повстанцев. И он внес немаленький вклад в победу над Сноу.       Прим… моя маленькая Прим. Ей уже двадцать два года. Совсем взрослая. Получается, она сейчас даже старше меня. Меня, той, которой я себя помню — шестнадцатилетней девчонкой. Её длинные светлые волосы, заплетенные в красивую косу, которую обычно плетет нам мама. Ее добрый взгляд и обаятельная улыбка. Только она умеет улыбаться так, что у меня поднимается настроение… Как же я по ней скучаю, несмотря даже на то, что я очнулась всего несколько часов назад. Прим — единственный человек, про которого я точно знаю, что люблю. Но уже прошло десять лет, и она давно уже не ребенок.       Надеюсь, во времена революции ее жизни не угрожала опасность, и она прожила дни войны в тылу, помогая медсестрам и всем нуждающимся. Конечно, только так и могло быть. У нее ведь такие замечательные руки. Руки лекаря. Ласковые, нежные, добрые и заботливые. От неё всегда пахнет травами и бальзамами, которыми они с мамой лечили людей; пахнет молоком козочки Прим; пахнет… чем-то невероятным, чем может пахнуть только Прим.       Думаю, что сейчас у нее, скорее всего, есть семья: любимый муж и дети. Теперь и у моего Утёнка есть свои Утята. И раз уж сменилось правительство, и в Дистриктах отстроили больницы, то вполне возможно, что Прим сейчас работает в больнице. Ведь спасать людей это ее призвание. Ее никогда не пугали больные люди, независимо в каком бы то состоянии они ни были. Даже тем, которые уже явно были покойниками, Прим старалась помочь. Думаю, из нее вышел отличный врач или медсестра.       Так за размышлениями пролетает день. За этот день мое физическое состояние практически не изменилось. У меня всё так же кружится голова, когда я сажусь. Пока не видят врачи, я вставала с кровати, но у меня всё тут же начало плыть перед глазами. Меня это не остановило, и я уже, было дело, подошла к двери, однако, как назло, дверь открылась и вошла медсестра.       Понимаю, что долго не смогу находиться в таком положении. Не люблю, когда вокруг меня кто-то бегает. Я не привыкла, чтобы за мной ухаживали: мерили температуру, спрашивали, как я себя чувствую, брали какие-то анализы неизвестно для чего и кормили с ложечки. Кормежка с ложечки была самой унизительной в моей жизни. Поэтому я не выдержала и накричала на медсестру, в итоге она отдала мне кашу и ложку, так что я питалась самостоятельно, присев на кровати и концентрируя свое внимание на ложке, чтобы голова меньше кружилась. К счастью, вечером посещения врачей прекратились. Медсестра, которая сегодня сказала, что я в больнице, зашла ко мне пожелать спокойной ночи и, потушив свет в комнате, вышла.       Сегодня был долгий и тяжелый день. Тяжесть его заключается в том, что я весь день лежала без движения. Долгий, в принципе, по той же причине. Только сейчас, во мраке ночи, задумываюсь о революции. Понимаю, что я никогда бы не хотела участвовать в революции и в Голодных играх. От этого всего очень много смертей. Причин моего участия в Играх всего две: мое имя вытянули на Жатве и вызваться добровольцем за Прим. Но имя Прим на ее первой Жатве было вписано всего один раз, так что ее имя не вытянули — это точно.        Что касается революции… Я бы тоже не хотела в ней участвовать. Но ради Прим, ради ее счастливого будущего, я бы пошла на войну. Думаю, мое умение стрелять из лука мне бы пригодилось.       Доктор Аврелий сказал, что в восстании победители Игр приняли активное участие и были на стороне повстанцев. Это странно. После победы победители живут в достатке, их семьи точно не умирают от голода, им не нужно искать себе средства на существование, как всем остальным жителям Дистриктов. Почему они решили пойти на бунт? Я не могу этого понять.       С этой мыслью я засыпаю. Так и не успев обдумать все накопившиеся за сегодня вопросы.       Просыпаюсь от ярких лучей солнца, светящих мне в глаза. Если смотреть на солнце, то можно определить время. Так делали наши предки. Понимаю, что сейчас утро, но уже не раннее. Примерно в это время я возвращалась домой с утренней охоты, и мы с Прим шли в школу.        Лежу в кровати и радуюсь солнцу. Ужасно глупое занятие, но мне так хочется. Из окна заходит приятная утренняя прохлада. Так хочется выйти на улицу и подышать ей. Вовремя вспоминаю, что я в больнице. Поэтому лишь встаю с кровати, подхожу к окну и сажусь на подоконник. Как же это приятно вот так встречать утро. Может быть за эти десять лет я уже встречала так утро, а может и нет. В любом случае мне это нравится.       Только сейчас понимаю, что в комнате нет пищащих приборов, и у меня не кружится голова, и не плывет перед глазами. Что ж, это хорошо… Если сегодня врачи меня не выпустят добровольно, то можно попытаться сбежать. Выйти наконец из этой ужасной больницы и повидать Прим и Гейла.       Спустя какое-то время в палату заходит Доктор Аврелий.       — Доброе утро, Китнисс. Хорошо, что ты уже проснулась.       — Доброе. Как скоро я смогу отсюда уйти? — спрашиваю я.       Доктор Аврелий улыбается на мой вопрос и лишь потом отвечает.       — Вопрос прямо в лоб.       — Мы с вами договаривались, что я не буду больше задавать вопросы лишь вчера. На сегодня такой договоренности не было, — этот Доктор начинает меня раздражать. Он не хочет говорить, где Прим, и не может ответить на такой простой вопрос. Начинаю подозревать, что никакой революции не было, и все это обман, что сейчас я нахожусь не в Двенадцатом, а в Капитолии. Мое хорошее настроение вмиг улетучивается.       — Я помню, Китнисс. Насколько скоро ты отсюда выйдешь, зависит лишь от твоего самочувствия. Вчера…       — Сегодня я отлично себя чувствую. У меня совершенно не кружится голова и не плывет перед глазами. Так что можно я получу свою одежду и пойду? — перебиваю я врача.       — Боюсь, что это невозможно. Позволь, состояние твоего самочувствия будут определять врачи, — Доктор Аврелий успевает остановить мой поток возмущений. — А я врач. И я считаю, что ты еще не готова к выписке. Потерпи несколько дней.       Несколько дней, ну как же. А вы сделаете за это время из меня какого-нибудь переродка. Но меня сейчас волнует не это.       - Кстати, по проведенным анализам, мы смогли поставить тебе диагноз, определив тип твоей потери памяти, тем самым у тебя диссоциативная амнезия*, - продолжает доктор, - как скоро окончиться твое заболевание никто сказать не может. Память может вернуться как сегодня, так и через пол года, так и никогда.       Память. То, что я не помню последние десять лет своей жизни, явно не играет мне на руку, но меня больше волнует не это. Где же Прим? Что с ней? Жива ли она, после революции? Здорова ли?       — Скажите, а где Прим? Почему она ко мне не приходит? — если он опять уйдет от ответа, то я открою окно и выпрыгну. Хорошо, что прыгать невысоко. Всего лишь второй этаж.       — Вчера ты мне задавала этот же вопрос.       — И вы на него не ответили! — посматриваю в сторону окна.       — Даже не думай, там второй этаж. Убиться не убьешься, а покалечиться сможешь, — ловит мой взгляд Доктор Аврелий. — Позволь мне всё же ответить на твой вопрос, — после непродолжительной паузы он продолжает. — Вчера я тебе на него не ответил, так как сам не знал на него ответа. Однако поздно вечером, мне удалось всё же кое-что выяснить. Я связался с твоей матерью, она сейчас живет в Четвертом Дистрикте, работает в местной больнице медсестрой, из-за работы она не может к тебе сейчас приехать.       — С мамой понятно. Но вы мне опять не ответили на вопрос. Я спрашивала про Прим, — он опять ушел от ответа.       — Хм, — вздохнул мужчина, — от твоей матери я узнал, что Прим после революции получила медицинское образование и стала врачом. Медицине она начала обучаться еще в Тринадцатом Дистрикте. Сейчас она работает врачом. Однако в Четвертом Прим на данный момент нет. У нее командировка, и связи с ней пока нет. Сколько будет длиться эта командировка, неизвестно. Но если ты хочешь, ты можешь поговорить с матерью по телефону.       Хоть что-то стало понятно. Странно, что мама с Прим живут в Четвертом, а я в Двенадцатом. И, выходит, за десять лет еще не везде успели установить телефонную связь.       — Я не против поговорить с мамой, — быть может, она мне подробней расскажет про Прим. Возможно, она что-то знает о Гейле. Однако это не отменяет мысли о побеге. Можно поговорить с матерью и сбежать.       — Скажите, а у Вас есть здесь туалет?       — Конечно есть. Тебе нужно выйти, пройти до конца коридора, и с левой стороны будет дверь в туалет.       Доктор Аврелий открывает дверь моей комнаты, пропуская меня вперед.       — Тебе вон в ту сторону, — указывает Доктор Аврелий. Сам же идет в противоположную сторону.        Иду по коридору, в котором множество дверей с табличками. На одних написаны цифры, как и на моей двери, например, на моей 221. На других имена людей. Коридор достаточно длинный, и в некоторых местах есть развилки. Наконец дохожу до туалета. Туалет здесь не такой как у нас дома. Стены обклеены кафелем, вдоль одной из стен стоит несколько кабинок с белоснежными унитазами. Вдоль другой стоит несколько раковин. Над раковинами висит огромное зеркало. И зачем здесь оно?       Смотрюсь в это зеркало и не узнаю себя. На меня смотрит взрослая девушка, я бы даже сказала молодая женщина. Очень худая. Лицо имеет не самый приятный цвет. Под глазами висят огромные мешки, в которые можно запросто засунуть подстреленную белку. Цвет глаз серый, но очень тусклый. Волосы моего привычного цвета заплетены в косу. Лишь несколько волосков выбились из прически. Руки худые. Мне кажется, они такими не были даже в шестнадцать лет. На тело надета белая сорочка до колен. Все тело в каких-то ссадинах и царапинах, в некоторых местах они напоминают ожоги.       Я не узнаю себя…       Чтобы хоть немного отойти от увиденного, умываю лицо холодной водой. Затем делаю свои дела, мою руки и, не смотря в зеркало, выхожу.       Не понимаю, неужели это последствия революции. Почему я выгляжу хуже, чем во времена правления Сноу. Может быть, Доктор Аврелий врет. Я запуталась.       Дохожу до близлежащего перекрестка и бегу. Бегу подальше от этих ужасных стен, от зеркал, от запаха чистоты и медикаментов. Бегу, не разбирая дороги. Я и не замечаю, как в кого-то врезаюсь. Этот человек, то есть, точнее говоря, люди держат меня, успокаивают. Я же вырываюсь, царапаюсь и ругаюсь матом. На шум сбегается персонал больницы. В итоге кто-то делает мне укол, от которого руки и ноги становятся ватными, и я уже не могу сопротивляться. После этого укола я начинаю различать лица людей. Те двое, в которых я врезалась, оказались Доктором Аврелием и Хеймитчем. Лица остальных я разглядеть не успеваю, глаза слишком быстро закрываются.