Амнезия

      Прихожу в себя уже в палате. На стуле сидит Хеймитч и дремлет. Судя по пейзажу, за окном уже вечер. Бесшумно встаю с кровати и направляюсь в сторону двери.       — Далеко собралась, Солнышко?       Оборачиваюсь. Понимаю, что меня спалили, и побег не удался уже второй раз.       — Да так. В туалет.       — Твой туалет теперь вот, — говорит Хеймитч и указывает на ведро под кроватью.       Теперь я еще и пленница, раз не выпускают даже из комнаты.       — Что, не нравится? Это тебе за хорошее поведение, — заливается смехом Хеймитч. Ох, не зря он мне никогда не нравился.       — Я значит, пленница?       — Ну, это ты загнула. Ты пациентка больницы, а то, что тебе приходится жить в таких условиях, то это для твоего же блага. Лучше расскажи, что такого случилось, и ты решила дать деру?       Я молчу.       — Молчи. Я никуда не спешу.       всей видимости, ему нечем заняться, раз у него столько времени сторожить меня. Быть может, он устроился на работу, и его работа — это быть со мной. Тогда смысла отвечать на его вопросы я не вижу. Ему все равно платят за пребывание со мной. Так что посидим в тишине. Так даже лучше, можно поразмыслить.       Уже прошло десять лет после революции. Активное участие в революции приняли победители Голодных игр. Не понимаю, почему они были на стороне мятежников. Хеймитч тоже победитель Голодных игр. Выходит, он был на стороне повстанцев. Интересно, что его не устраивало в жизни. Он, сколько я помню, всё время пьёт. Мне кажется, никто из жителей Двенадцатого не помнит его трезвым. То, что сейчас он сидит передо мной в трезвом состоянии — нечто невероятное. Выходит, революция сильно изменила Хеймитча, раз он бросил пить.       Меня революция тоже сильно изменила. По крайней мере, внешне сейчас я больше похожа на переродка, а не на Китнисс Эвердин. Думаю, что и внутренне я изменилась. Просто я сама этого не помню. Не помню я и саму революцию…       Однако, можно хотя бы восстановить то, что я знаю о восстании.       Лидером повстанцев была президент Тринадцатого Дистрикта Альма Койн. Вот только президент сейчас Пэйлор. По словам Доктора Аврелия, Пэйлор выбрали президентом сразу после революции. Но почему не Койн? Раз уж Койн была таким хорошим руководителем, то вполне логично избрать ее. Ведь она смогла организовать революцию и свергнуть Сноу.       Почему не Койн?       Здесь может быть только два варианта. Первый — Койн не нужна была власть, и она отказалась от нее, став простым жителем Панема. Второй — Койн убили. Что говорит о ней как о хорошем правителе, раз она была на передовой с мятежниками, а не отсиживалась в тылу, руководя со стороны. Хотя вполне возможно, что она была убита сторонниками Сноу после окончания революции, не думаю, что всех успели сразу схватить. Жива она или нет, но, думаю, она неплохой руководитель.       Вспоминаю, какие еще вопросы у меня возникли после рассказа Доктора Аврелия.       Где Прим и мама?       На этот вопрос ответили: мама в Четвертом, а Прим в командировке. Возникает вопрос: почему они живут в Четвертом.       Почему я была за рулем?       Этот вопрос у меня остается без ответа. Я не думаю, что мои надзиратели смогут на него ответить. Ясно одно — за десять лет я научилась (ну или не научилась) водить машину. И я не знаю, откуда у меня появилась такая возможность как приобретение автомобиля.       Почему Альма Койн не президент?       Так, вроде я сама уже ответила на этот вопрос. Но нужно будет уточнить.       Почему Дистрикт Тринадцать был столько времени в тени? И мы все думали, что он стерт с лица Земли. Точнее, так нас заставлял думать Капитолий. И все же почему они так долго молчали? На тот момент, что я помню, Дистрикта Тринадцать не было семьдесят четыре года. А это очень много. Почему за столько лет они не попробовали помочь жителям Панема?       Был еще один вопрос. Кто такая Сойка-пересмешница? В былые времена были птицы сойки-говоруны, впоследствии мутировавшие в соек-пересмешниц. Повторять предложения, как их предки, они уже не могут, разве что повторять мотивы песен. Это я помню еще с тех времен, когда папа был жив. Интересно, кто это такая или такой Сойка-пересмешница? По всей видимости, ее вклад был очень велик, раз уж ее помнят спустя столько лет.       Пока я лежала и размышляла, Хеймитч успел задремать, сидя на стуле. Хотя, может быть, он притворяется. Мне все равно.       Решаю встать и подойти к окну. Белые стены больницы на меня ужасно давят. Не то, что там за окном. Раскрываю окно на полную и наслаждаюсь запахом природы. Конечно, этот запах не такой как в лесу. По крайней мере, это хоть какой-то, но запах природы. Сажусь на подоконник и наблюдаю за закатным небом. Небо еще синее, не успело потемнеть к ночи. Последние лучи солнца ложатся на Землю. При этом, как будто задевая и небо, создается на небе красивый оранжевый цвет, этот цвет такой теплый и приятный. Он словно дает надежду, что солнце не исчезнет и будет светить и ночью. От такого цвета становится тепло. Местами он переходит в розовый, но центральный здесь точно оранжевый, такой теплый. Мое окно выходит на сад с яблонями. Сад выглядит очень ухоженным: в нем проложены кирпичом тропинки, в некоторых местах стоят скамейки и беседки. Здесь хорошо навещать пациентов больницы. Если меня не выпишут к моменту приезда Прим, то, я думаю, мы здесь с ней прогуляемся. Ей определенно понравится это место.       — Снова мысли о побеге? — интересуется Хеймитч.       — Нет. Просто наслаждаюсь закатом.       — Нравится оранжевый?       — Нет, но в закатном небе он определенно самый красивый.       — Ничего не напоминает? — странный вопрос задает Хеймитч.       — Нет, а должно?       — Учитывая, что ты ничего не помнишь, то нет. Может расскажешь, что же случилось, и ты решила сбежать?       — Смысл? Я все равно останусь здесь, под твоим надзором. Наблюдать за мной — твоя работа.       — Интересная точка зрения на мое присутствие здесь. Ладно, можешь не рассказывать, почему решила сбежать, я и так знаю ответ на вопрос.       — Хм, и каков же ответ по твоему мнению? — наконец, отворачиваюсь от закатного неба и смотрю прямо на Хеймитча.       — Тебе здесь тесно. Ты у нас такая: никогда не могла и не можешь находиться в закрытых помещениях. Тебе нужна свобода. Сколько я тебя знаю, ты всегда рвалась прочь от запертых помещений. Поэтому ты и дверь в дом никогда не запираешь.       Хеймитч прав. Мне нужна свобода. Никогда еще меня не запирали. Лес для меня то место, где я могу быть самой собой. Где я могу погрузиться в природу, стать её частью.       — Вот только, — продолжает Хеймитч после небольшой паузы, — отсутствие свободы не единственная причина твоего побега. Есть еще одна. Страх. Страх того, что с тобой стало. Не думаю, что в шестнадцать ты думала, что в двадцать шесть ты будешь выглядеть так. И это касается не только внешней оболочки, но и внутренней. Ты боишься того, кем ты стала.       От того, насколько хорошо знает меня Хеймитч, я в шоке. Для простого стражника это странно. Что могло такого произойти, что он так хорошо меня знает? Возможно, он сможет прояснить хоть какие-то моменты моей жизни.       — Расскажи мне обо мне, — прошу я.       — Детка, уже десять лет прошло, не уверен, что я все смогу вспомнить.       — Ты хоть что-то можешь вспомнить, в отличие от меня. И вообще, из нас двоих потеря памяти у меня.       — Солнышко, ты же понимаешь, что мой рассказ займет много времени. Да и не ко всей информации ты готова. От некоторой части рассказа тебе может стать хуже, а ты же у нас хочешь скорее выйти отсюда.       — Расскажи, что можешь.       Хеймитч молчит, испытывая мое терпение.       — Хорошо, — наконец прерывает молчание мой собеседник. — Вот только я уверен, что в твоей голове хранятся миллионы вопросов. Так что давай ты будешь мне их задавать, а я отвечать на те, что смогу. Только учти, не больше трех отвеченных вопросов в день.       — Я согласна.       Решаю начать с простого. С того, на что Хеймитч сможет ответить.       — Мы с тобой были знакомы до аварии?       — Да, были. Иначе что я здесь, по-твоему, делаю? Считаешь, что забота о тебе — это моя работа. Это не так. Скорее, это моя прихоть и выполнение просьбы одного человека.       — Как мы с тобой познакомились?       — Как мы с тобой познакомились? — Хеймитч тянет время. — Первый день нашего знакомства я не помню, был слишком пьян. Однако, я отлично помню следующий. И ты мне сразу не понравилась. Чуть не отрезала мне пол руки. И как после такого прикажешь тебя любить.        — Я думаю, что за дело я тебе чуть руку не отрезала, а не просто так.       Что мог натворить Хеймитч, что я ему чуть руку не отрезала? Да и как получилось так, что мы вообще встретились. Помню, что видела Хеймитча в Котле, он всегда покупал там спиртное. Так же я видела его в День Жатвы. Пожалуй, всё. Скорее всего, мы встретились с ним во времена революции.       — Ладно, мой следующий вопрос… — медлю, думаю, какой же вопрос из накопившихся задать, наконец решаюсь. — Кто такая Сойка-пересмешница?       — Ого, как ты скачешь с темы на тему. Сначала тебя интересует, как я здесь оказался, а теперь Сойка-пересмешница, — возмущается Хеймитч.       — Неужели не можешь ответить на этот вопрос?       — Ну почему же, могу. Только почему тебя интересует именно Сойка?       — Доктор Аврелий сказал, что Сойка внесла большой вклад в революцию. И сказал он это таким тоном, с такой важностью, как будто без Сойки-пересмешницы не было бы революции.       — А ты в кое-той мере стала наблюдательной. Ладно, слушай про Сойку. Сойка-пересмешница — символ восстания. Если бы ее не было, то не было бы революции. Она, скажем так, разожгла огонь революции. Не без помощи, конечно, некоторых людей, но всё же. Она же и помогла поставить жирную точку в войне. Окончив эту войну с огромными личными потерями. Война изменила ее… Где сейчас Сойка знают немногие, лишь близкое ее окружение. Знаю только, что ей никогда не хотелось быть лидером восстания. Вспышки камер и игры на публику никогда ей не нравились, поэтому, на данный момент, жители Панема так мало о ней знают, — после рассказа Хеймитча в комнате повисает тишина. Нарушает ее сам Хеймитч. — Уже поздно, Китнисс. Нужно поспать, для тебя был сегодня тяжелый день. Да и вообще, тебе необходимо переварить информацию о Сойке. Спокойной ночи, Солнышко.        После этих слов Хеймитч идет по направлению к двери, а я в кровать. Он прав, мне нужно переварить услышанное. Дверь за старым монитором закрывается, тушится свет, и я погружаюсь в царство снов.