Амнезия

      Сижу на подоконнике, наблюдаю, как поднимается солнце. Самое время для прогулок по лесу. Но я здесь, в этой ужасной клетке. Скоро должен прийти Хеймитч, и я вновь смогу задать ему вопросы, ответы на которые, я надеюсь, хоть что-то прояснят. Надеюсь, скоро меня выпустят. Не хочу больше сидеть в четырех стенах. Слышу, как дверь открывается. Видимо, Хеймитч решил заявиться с утра пораньше.       — Ты сегодня рано, — бросаю я Хеймитчу, не оборачиваясь к двери.       — Китнисс, это я — Прим, — слышу я голос сестры.       — Прим, — бегу к сестре и обнимаю ее, — я так по тебе скучала. Мне сказали, что ты в командировке и не скоро вернешься. Я так рада тебя видеть.       — Я тоже рада тебя видеть, Китнисс. Как ты себя чувствуешь?       — Со мной все хорошо, — говорю я и оглядываю сестру.        Прим выросла. Ростом она уже выше меня. Ее длинные светлые волосы уложены в красивую прическу. На щеках играет легкий румянец. А голубоватое платье придает ей небывалую легкость. Прим стала такой красивой. Должно быть, у нее полно ухажеров. Смотрю на нее и понимаю, она не пострадала во время войны. От осознания этого с души словно падает большой камень.       — Прим, лучше скажи, как ты?       — Со мной тоже все хорошо. Я принесла тебе сойку, — говорит Прим и дает какой-то кружочек.        Этот кружочек оказывается брошью с маленькой птицей.       — Я приколю ее тебе, ладно? — не дожидаясь ответа, Прим наклоняется и прикрепляет брошь к моему платью. — Пожалуйста, не снимай ее, Китнисс. Обещаешь?       — Да, — отвечаю я.       — Это сойка-пересмешница, — поясняет сестра.       — Спасибо.       Обнимаю еще раз сестру и еще больше убеждаюсь, как я скучала по ней. Ее запах, ее нежные руки. Посидев так немного, сестра отстраняется.       — Китнисс, смотри, — говорит Прим и указывает мне пальчиком в сторону окна.       Оборачиваюсь и вижу, что к нам залетела маленькая птичка. Кажется, сойка-пересмешница. Птица подлетает ближе. Да, это она и есть.       — Это сойка-пересмешница, — Прим улыбается. — Как здорово.       Птица начинает кружиться и летать по комнате. В какой-то момент меня начинает это пугать. Погода за окном резко сменилась на холодную и дождливую. Сойка уже не мило летает по комнате, от нее исходит зло и ужасный запах роз. Мы с Прим нагибаемся от пролетающей мимо птицы.       — Прим! Нужно уходить! — кричу я.       И тут птица начинает нападать на Прим. Она садится и словно сдирает ее кожу, когда прикасается к ней клювом. Я пытаюсь отогнать ужасную птицу. Но у меня ничего не выходит. Птица на меня не реагирует, словно я здесь приведение. Я кричу, пытаюсь хоть как-то отогнать птицу от сестры, но результата никакого. Сойка садится на сестру, с каждым разом отрывая по кусочку ее кожи. Я не могу смотреть на страдания Прим. Не могу! Птица вновь взлетает вверх. Делает круг по комнате и возвращается к Прим. Садится на мою милую сестру… И тут сестра начинает пылать заживо. Нет!       Просыпаюсь вся в слезах и поту. Просыпаюсь от собственного крика. Сердце бешено бьется в груди. Пытаюсь прийти в себя. Это был сон. Просто сон. Прим жива, и никакая сойка-пересмешница ее не убивала. Тело окутывает дрожь. Сажусь на кровати и не могу успокоиться. От моих слез вся кровать мокрая. Не могу сидеть на мокрой кровати. Нужно открыть окно, иначе я задохнусь здесь. Сажусь на подоконник и потихоньку успокаиваюсь. Ночной кошмар наконец отступает. На улице начинает светать, скоро наступит рассвет. Уснуть я уже точно не смогу, так что сижу и смотрю в окно.       Вчера Хеймитч рассказал про Сойку-пересмешницу. А сегодня она мне приснилась. Может быть, эта сойка не такая хорошая, какой ее все считают. Сегодня во сне она убила мою сестру. Или, быть может, это всего лишь плод моей фантазии.       Интересно, как я относилась к Сойке-пересмешнице?       Так я и сижу в раздумьях о Сойке, о себе, Прим, Хеймитче, революции, войне и повстанцах. Проходит несколько часов, ко мне в комнату заглядывает медсестра. Сует какие-то таблетки и уходит. Выкидываю все в окно. Не хочу травиться медикаментами. Спустя еще несколько часов приходит Хеймитч.       — Всё сидишь? — спрашивает он. Я лишь киваю в ответ.       — Скажи, а ты знаешь Сойку лично?       — Китнисс, если я отвечу, это будет первый вопрос на сегодня.       — Я знаю, — раздражаюсь я. — Так знаешь или нет?       — Да, знаю.       — Какая она, Сойка-пересмешница? Неужели такая прям и великая?       — Великая, не великая, но сказать вещи, которые берут за душу, может, — отвечает Хеймитч. — С чего такой интерес к Сойке?       — Она приснилась мне сегодня, — честно признаюсь я. — И Прим… Она тоже мне приснилась, — немного медлю, решая рассказывать или нет. — Прим пришла навестить меня, подарила мне брошку с сойкой. Затем в комнату влетела птица, сойка-пересмешница, и убила мою сестру своим огнем. Я ничего не смогла сделать, — на глазах появляются слёзы. Ужасно, что Хеймитч видит меня в таком состоянии. Мужчина обнимает меня.       — Успокойся, Китнисс. Знаешь, Сойка-пересмешница не виновата. То, что тебе приснилось, было всего лишь сном. И вообще, с каких пор ты начала верить снам?       — Просто сон был таким реальным, — оправдываюсь я словно маленькая девочка.       — Выкинь ты его уже из головы, — говорит Хеймитч, а затем бурчит себе под нос. — Как же он ее успокаивает так быстро? — однако, я слишком расстроена, чтобы обратить внимание на реплику ментора. — Пойдем лучше позвоним твоей матери в Четвертый, у нее уже должна была закончиться смена в больнице.       Я не возражаю. Идем вместе с Хеймитчем по длинным коридорам, мне они напоминают лабиринт. Два раза направо, один налево, один вправо, два влево… И так бесконечное множество раз. Наконец, мы доходим до места, где висит телефонная трубка. В Двенадцатом телефон был разве что у мэра и в Доме правосудия. Хеймитч набирает номер и отдает мне трубку.       Слышатся гудки: первый, второй… На третий мама берет трубку.       — Алло, — слышу голос матери.       — Это Китнисс.       — Здравствуй, милая, — голос матери слегка дрожит, видимо, она немного переживает. — Как ты себя чувствуешь?       — Я? Нормально. Мне сказали, ты работаешь медсестрой.       — Да, это так и есть. Скажи, ты что-нибудь вспомнила?       — Нет, — повисает тишина, наконец я решаюсь сказать. — Мам, мне Прим приснилась сегодня. Скажи, она скоро вернется?       — Прим? — голос матери немного вздрогнул, затем она продолжила с грустью в голосе. — Мне тоже она снится, — вновь повисает тишина. — Китнисс, она не скоро вернется, но как только… мы тебе сразу позвоним. Хорошо, Китнисс?       — Да, мама, — не знаю, с чего я проявляю к ней такое дружелюбие. Она забыла о своих детях в самый тяжелый для них момент.       — Пока, Китнисс, — прощается мать.       — Пока, мама, — говорю я и кладу трубку.        Революция совсем подкосила мать. Теперь она даже разговаривать без слез не может. К концу нашего разговора стало понятно, что она еле их сдерживает. Она так сильно переживала смерть отца, наверное, на ее глазах погибло много людей, и это мешает ей быть нормальной.        Затем мы возвращаемся с Хеймитчем ко мне в палату. Я задаю свои вопросы, а Хеймитч на них отвечает. Так за беседами с Хеймитчем проходят дни. От него я узнала, что Альму Койн убили. Убили за то, что хотела возродить Голодные игры, за незаконное убийство детей и за ряд других преступлений. Выходит, о ней я сделала неверные выводы. Так же, Капитолий и Дистрикт Тринадцать в свое время заключили мир, условием которого было исчезновение Тринадцатого для всего Панема. С момента окончания революции прошло почти девять лет, и всё это время я живу в Двенадцатом.       Что касается автомобиля, так сейчас для жителей это не роскошь, и он есть практически у каждого. За рулем я оказалась потому, что умею водить. А в аварию попала из-за плохой погоды.

***

      Наступило еще одно утро. Доктор Аврелий сказал, что я иду на поправку, и что в скором времени отправлюсь домой. С мамой за эти дни так и не разговаривала. Однако, все дни я проводила за разговорами с Хеймитчем. Он теперь не пьет и стал мне практически другом. Раньше моим другом был Гейл. А теперь старый пьяница Хеймитч, смешно даже как-то.       Дверь в комнату открывается, знаю, сейчас войдет Хеймитч. Но это, оказывается, не он. Вместо него входит женщина лет шестидесяти. Она одета в халат с эмблемой больницы и платок, в руках швабра с ведром воды. У женщины очень добрый взгляд, от которого исходит теплый свет. Я видела ее здесь, когда гуляла по коридорам. Я пару раз пробовала ей помочь, он она каждый раз отказывалась от помощи. Лишь говорила: «Детка, ты и так нам всем помогла. Так что не стоит». Затем женщина обычно улыбалась и уходила.       — Ох, простите. Вы уже вернулись, — промолвила женщина. — Я думала, вы еще на процедурах.       — По времени я, конечно, должна быть там, но мне удалось освободиться пораньше.       — Позволь я помою у тебя пол.       — Извините, но я не могу вам этого позволить. Давайте я вам сегодня все-таки помогу и помою пол сама.       — Нет-нет, — противится женщина, — меня за это уволят. Меня и так накажут за то, что не успела до твоего прихода вымыть пол, а тут еще такое.       — Знаете, я скажу Хеймитчу и доктору Аврелию, и вас не уволят. Да и кто узнает?       — Детка, может не надо?       — Надо. Для меня это несложно. Хоть какое-то разнообразие, — после этих слов я отбираю у женщины швабру и ведро. Начинаю мыть пол. Краем глаза замечаю, что женщина садится на стул и плачет.       — Почему вы плачете? — интересуюсь я. — Что у вас случилось?       — Нет, ничего не случилось. Это слезы счастья, — не понимаю, почему она плачет от вида того, что я мою пол, и при этом у нее текут слезы счастья. — Ты просто невероятная девушка, Китнисс. Тебе в жизни пришлось пережить столько плохого, а ты по-прежнему остаешься такой же доброй и светлой, — я немного теряюсь от слов женщины, между тем, она продолжает. — Знаешь, я желаю счастья твоей семье, ты этого заслужила. Даже не так, вы этого заслужили. У тебя замечательный муж, и он тебя любит. Берегите друг друга.       — Извините, вы про мужчину, который приходит каждый день?       — Да.       — Но Хеймитч мне не муж.       — А я и не имею в виду Хеймитча, — женщина находится в некотором замешательстве. — Я говорю о твоем муже. С которым вы столько всего пережили и при этом всё равно остались вместе. С ним у вас настоящая любовь, к которой все стремятся, — теперь в замешательстве я.       — Кого вы имеете в виду?       — Пита, — немного помедлив, добавляет. — Пита Мелларка, конечно.       Кого? Пита Мелларка? Оказывается, революция меня очень сильно изменила, раз я решила выйти замуж…