Амнезия

      Домываю пол в тишине. Перед уходом женщина вновь говорит мне «спасибо». И вкладывает в это «спасибо» столько чувств, словно я не пол вымыла, а мир спасла. Если честно, то меня сейчас это мало волнует. Тем более что пища для размышлений есть. Присаживаюсь на свое любимое место в этой клетке — подоконник. Женщина сказала, что у меня есть муж, которого зовут Пит Мелларк.       Я помню Пита.       Помню, что после смерти отца мы жили впроголодь. На тот момент, когда я встретила Пита, мы не ели уже три дня. И я готова была умереть сидя под деревом под проливным дождем. Тогда он увидел меня и специально, как мне кажется, подпалил две буханки хлеба, из-за этого получил побои от матери. Мать отправила его кинуть их свиньям, а он… он кинул мне. После, в школе, я миллион раз хотела его отблагодарить. Тысячи раз ловила его взгляд на себе. Сотни, а может больше, раз я чувствовала угрызения совести. И ни одного, ни одного раза не отблагодарила.       Долг перед Питом Мелларком — мой первый долг, который я так и не отплатила. Или отплатила?       Как такое произошло, что он стал моим мужем? Он всегда был мальчиком из города, в окружении таких же, как он, друзей. Вокруг него всегда крутилось много девчонок. Таким, как он, дела нет до детей из Шлака. Городские дети не живут впроголодь, не умирают от голода и простуды. Им никогда не понять тех, кто живет в Шлаке. Не думаю, что революция его сильно изменила.       Не понимаю, как мы с ним можем быть вместе. Мы слишком разные. Из совершенно разных миров. Самое удивительное из рассказа уборщицы то, что она сказала «…с которым вы столько всего пережили и при этом всё равно остались вместе». Из этого выходит, что я давным-давно являюсь женой Мелларка. Раз уж мы «столько всего пережили».       Еще одна странность в том, что она так хорошо осведомлена о моей жизни. Словно я какая-то звезда Капитолия. Вот откуда она знает, через что прошла я и моя семья?       Моя жизнь никогда не была публичной. Я уверена, что большинство одноклассников даже не знали о моем существовании. И то, жива ли я буду, навряд ли интересовало кого-то, кроме Прим, Гейла и, возможно, мамы. Что уж говорить о моей личной жизни.       А так, выходит, что о моей жизни знает весь Панем.       Нет. Это всё бред. Эта женщина знает обо мне, потому что мы живем с ней на соседних улицах, и она что-то видела, не больше.       Это в Капитолии люди думают лишь как бы засветиться в телевизоре и о них знал весь Панем. Но я презираю всю эту систему. Ненавижу Сноу за его ужасное правление, потому что так жить нельзя. И, наверное, даже хорошо, что была революция…       Пит. Я помню, что его поступок ассоциируется у меня с одуванчиками. И если он мой муж, то почему не приходит? Ведь я его жена. Точнее, со слов женщины, он приходит, но я его не вижу. Почему он не заходит ко мне? Я ведь не съем его… Может быть, он меня не любит да и я его тоже. И наш брак — чистая фикция. Вот только какая в этом выгода мне?       Однако вариант с фикцией многое объясняет, например, почему я его не вижу, он не часто ко мне приходит. Я бы никогда не ходила в больницу к человеку, который мне недорог, за которого меня насильно выдали замуж.       Во всей этой ситуации ясно одно: ответов я здесь не получу.       Хеймитч столько дней приходил ко мне и столько дней молчал о муже. Почему он мне ничего не сказал? К чему все эти секреты и недомолвки? Разве после этого я могу и дальше доверять Хеймитчу, настолько, насколько я научилась доверять ему за эти дни?       Можно, конечно, попробовать выловить Пита Мелларка, когда он приходит ко мне. Но боюсь, что мне придется просидеть целую вечность в коридоре в ожидании. Да и я его могу не узнать. Столько лет прошло.       Из этой ситуации есть только один выход.       Побег.        За дни пребывания в заточении я выяснила: ночью медицинского персонала практически нет в больнице. Коридор обычно пуст, разве что дежурная медсестра сидит на своем посту. Но ровно в двенадцать она покидает свой пост — идет проверять пациентов. Ко мне она заходит одной из первых, так что после ее ухода…       Мои размышления прерывает доктор Аврелий и Хеймитч, вошедшие в палату.       — Привет, — говорит Хеймитч.       — Здравствуй, Китнисс, — здоровается доктор Аврелий.       — Здравствуйте, — говорю я скучающим тоном.       — Ты сходила сегодня на процедуры? — интересуется доктор.       — Угу, — мычу я.       — Что ж, Китнисс, тогда для тебя есть хорошие новости, — ага, моя память вернется через пять минут, и я начну жить нормальной жизнью. — Твое состояние здоровья вполне благоприятное. Твоей жизни ничего не угрожает. Единственной нашей проблемой остается твоя память. Посоветовавшись со своими коллегами, я пришел к выводу, что на процесс восстановления твоей памяти окажет наилучшее воздействие знакомая тебе обстановка. За твоим здоровьем будет смотреть Хеймитч. Все необходимые рекомендации он уже получил. Так что если тебя что-то будет беспокоить, то тебе нужно будет сообщить об этой мистеру Эбернети или же позвонить мне.       — Подождите, вы хотите сказать, что отпускаете меня домой?       — Да, Китнисс. Но единственным условием выписки, твое окружение должно о тебе все знать: как ты себя чувствуешь, что вспомнила и где ты находишься. Понятно?       — Понятно, — плевать на эти формальности в виде «все всё обо мне должны знать». Главное, что я буду свободна и смогу выяснить всё то, о чём все так усердно молчат. Смогу наконец сходить на охоту. Смогу быть наконец просто Китнисс, а не птицей запертой в клетке.       — Это тебе, переоденься, — говорит мне Хеймитч, передает мне сверток вещей и выходит из палаты вместе с доктором Аврелием.        В свертке оказываются брюки темно-зеленого цвета, белая футболка и удобная обувь на плоской подошве желтого цвета со шнуровкой. Быстро переодеваюсь, расчесываю волосы, заплетая их в привычную косу и наконец покидаю стены этой ужасной комнаты.       В коридоре меня ждет Хеймитч. Я молчу. Он тоже молчит. Так мы с ним петляем по коридорам больницы, спускаемся на первый этаж и выходим на свежий воздух.       Волнуешься? — интересуется мой спутник.       — Нет.       — Это хорошо.       На улице действительно хорошо. Легкий ветерок обдувает меня. При этом температура воздуха ни низкая, ни высокая, точнее говоря, мне не холодно и не жарко. Погода идеальная. Светит солнце. Здание, в котором я провела эти дни, оказывается огромным, в пять этажей, стены которого выкрашены в белый цвет. Кроме этого здания на территории больницы, а точнее больничного комплекса, оказывается еще шесть таких же зданий. Их отличает друг от друга лишь цвет стен. Все эти здания отделены от внешнего мира небольшим забором.       Мы движемся в направлении выхода. Недалеко от себя я вижу тот сад, который видела ежедневно из своего окна. Он оказывается еще более прекрасным, чем был. Так же имеется детская площадка, фонтан, клумбы с цветами. По территории гуляют пациенты и их гости.       Наконец доходим до заветного выхода. За забором меня встречает небольшая аллея и различные одноэтажные здания. В таких зданиях жили лишь городские жители Двенадцатого. Проходим немного по аллее и сворачиваем на тропинку, которая ведет нас к машине желтого цвета. На автомобиле написано «Такси». Интересно, что это значит? Садимся в нее, и машина начинает движение.       Водитель мне незнаком. Мужчина лет сорока в серенькой кепочке уверенно сидит за рулем. Видимо, он знает, где я живу.        Дорога, по которой мы едем, мне незнакома. Скажу больше, мне незнаком мой Дистрикт. Не вижу ни одной знакомой улицы, ни одного знакомого дома. На части улиц возвысились многоэтажки, этажей в девять-десять. На части расположились частные дома, похожие на тех, в которых жили городские ребята. На некоторых улицах мелькают небольшие магазинчики с рекламными вывесками. Дорога везде заасфальтирована, по улицам гуляют прохожие, многие из них улыбаются, смеются.       Я не уверена, что нахожусь в Двенадцатом Дистрикте. Окружающие меня улицы больше похожи на капитолийские. Но вот люди… Люди одеты по-нормальному: на них нет странных костюмов, париков, макияжа. Если это действительно Дистрикт Двенадцать, то я удивлена, очень удивлена. Видимо, мир поменялся, и очень сильно. И всё это благодаря революции, благодаря Сойке-пересмешнице.       Всю дорогу Хеймитч смотрит на мою реакцию на изменение Дистрикта. А меня волнует, почему Хеймитч не сказал, что у меня есть муж — Пит Мелларк. Почему Пит не заходил ко мне, раз он муж? Все эти вопросы засели у меня в голове. И мне так хочется задать их Хеймитчу, но я молчу.       Мне надоедает, что он так пялится на меня. Кроме него, на меня пялится и водитель автомобиля, смотря в зеркало через которое можно увидеть пассажиров сидящих на задних местах.       — Что не так?! — не выдерживаю я.       — Всё в порядке, — делает невинные глазки ментор.       — Раз всё в порядке, может, объяснишь, почему вы так на меня смотрите, словно я экспонат в музее!       — Солнышко, всё и вправду в порядке. Просто доктор Аврелий просил проследить за твоей реакцией. Вот и всё.       — Я вам что, подопытная мышь, чтобы за мной следить?!       — Нет, Китнисс. Пойми, это необходимо для дела.       — Водителю за мной следить тоже «необходимо для дела»?       — Ему-то как раз нет. И он будет ехать и смотреть на дорогу, а не на Китнисс, так? — обращается Хеймитч к водителю.       — Т…т…так, — слегка заикаясь, отвечает он. — Простите.       — Куда мы едем? — интересуюсь я.       — К тебе домой.       — Ты уверен, что мы в Двенадцатом Дистрикте?       — Уверен, не переживай, солнышко. Бьюсь об заклад, ты ни одну улицу Дистрикта не узнала.       Так и есть. Видимо память ко мне не вернется. Раз это Дистрикт Двенадцать, а я его не узнаю.       Различные улицы продолжают мелькать за рулем автомобиля. И ни одна из них не остается узнанной мной. Машина заворачивает то вправо, то влево. Наконец поворачивая направо водитель сбавляет скорость. И я узнаю улицу, а точнее место куда мы добрались.       Это Деревня Победителей. Даже вывеска осталась. Количество домов на территории Деревни не изменилось, но жителей заметно возросло. Раньше здесь жил только Хеймитч. А сейчас… Сейчас живут множество семей. Во многих домах открыты различные магазинчики и, как гласят вывески, кафе. На улице играют ребятишки, спешат по делам прохожие.       Неужели я живу в Деревне Победителей. Нет, навряд ли. Скорее всего, доктор Аврелий отпустил меня из больницы с условием, что я буду жить у Хеймитча. Но с этим пропойцей я жить не буду. Пить он может и бросил, но характер его не изменился. Думаю, под одной крышей мы можем убить друг друга. Да и зачем ему такая обуза как я. Скорее всего, доктор Аврелий попросил привезти меня сюда, а Хеймитч отпустит меня домой.       Автомобиль останавливается около одного из домов. Мы покидаем машину и Хеймитч провожает меня в дом. Хм, а здесь неплохо. Даже уютно. Большая светлая кухня с дорогой мебелью начисто вымыта. В огромной гостиной стоит большой диван бежевого цвета и кресла ему в тон. На стене висит телевизор, под которым расположен камин. В углу стоит книжный шкаф, небольшие статуэтки и цветы. Непохоже на дом пьяницы со стажем. Разве что Хеймитч женился.       — Э-э-э… ты это… располагайся, — говорит Хеймитч.       — У тебя здесь мило.       — Это да, но это… это как бы твой дом, — Хеймитчу явно не нравится вся эта ситуация.       — Мой дом?! — срываюсь я. — Почему я живу в Деревне Победителей?!       — Успокойся, Китнисс. В этом нет ничего ужасного, — говорит Хеймитч, собравшись с мыслями. — Выгляни в окно.       Что? Какое окно? Он столько дней приходил ко мне в больницу, столько мне рассказывал, а в итоге, оказывается, о моей жизни он ничего не рассказал!       — Выгляни, выгляни.       — Зачем?       — Ты просто выгляни, и я всё объясню.       Я продолжаю стоять на месте. Мне надоело, что каждый раз начинается с того что «Китнисс, сделай то-то и то-то, а мы тебе расскажем о твоей жизни.»       — Ты удивительно неприятная личность. Жаль, что твой дурной характер из тебя не выбило во время аварии, — ворчит Хеймитч.        Ментор подходит ко мне и буквально тащит к окну. Я вырываюсь как могу. Мужчина держит мои руки и голову, заставляя смотреть в окно.       — Отпусти! — кричу я.       — Успокойся и послушай меня внимательно, — я не реагирую и продолжаю вырываться. — Тебе просто нужно успокоиться и ответить на простой вопрос. Я обещаю, Китнисс, я отпущу тебя.       — Что за вопрос? — цежу я сквозь зубы.       — Что ты видишь в окне?       — Улицу… деревья, дома.       — Так, что еще?       — Людей, детей! Что еще я там должна увидеть?       — Ну, солнышко, подумай.       О чем думать, если он делает из меня пленницу. Изначально в больнице, теперь здесь.       — Так, понятно. Способность здраво мыслить не пришла к тебе после травмы головы, — делает вывод Хеймитч, между тем отпуская меня. — Я сейчас скажу факты из жизни Панема, которые ты и так знаешь… Была революция, в ходе которой Сноу свергли. У людей началась новая жизнь. Так?       — Ты мне сам так сказал, — не понимаю, к чему он ведет.       — Посмотри на всех этих людей. Неужели ты думаешь, что за столько лет — сколько ты не помнишь Дистрикт Двенадцать — успел столько раз победить, чтобы заполнить все дома в Деревне Победителей? И это если учитывать, что за семьдесят с лишним лет в Двенадцатом было лишь два победителя.        В его предложении явно есть логика. Оглядываю дома, виднеющиеся из этого окна, и понимаю, что все они жилые, во всех живут семьи. Наконец понимаю, для чего Хеймитч так настаивал, чтобы я выглянула в окно.       — Почему они живут здесь? Почему здесь живу я? Ведь у меня есть дом в Шлаке.       — В ходе восстания Дистрикт Двенадцать был полностью разрушен бомбами. Деревня Победителей — единственное место, которое уцелело. Когда мы ехали сюда, ты ведь не узнала ни одну улицу?       — Да, — соглашаюсь я. — Но почему я живу здесь, а не в Шлаке?        — Шлак, как и весь Дистрикт, был разрушен.       Теперь стало понятно, почему Дистрикт настолько изменился за десять лет. Но если Двенадцатый был настолько разрушен, выходит, было и много погибших. Это ужасно…       — Много жителей погибло?       — Много Китнисс… почти весь Дистрикт.       Выходит, спасенные уцелели лишь чудом. И в число этих спасенных вхожу и я. А Прим? Я нахожусь столько дней в сознании, а о ней нет вестей. Нет, нет. Она не могла умереть.       — Уцелевшие жители спаслись благодаря Гейлу, — продолжает Хеймитч. — Он вывел их в лес. В число выживших вошли твоя мама и Прим.       Что? Прим выжила. Выходит, то, что она до сих пор не вышла на связь, связано лишь с ее работой. Это прекрасно. Прекрасно, что она жива. Господи, Хеймитч. Ему нужно научиться сразу выдавать информацию.       Присаживаюсь на одно из кресел гостиной. Хеймитч остается стоять возле окна и смотреть на меня.       — А Гейл? Где он сейчас? Почему он не приходил ко мне? С ним что-то случилось, да?       — С ним всё в порядке, — перед тем, как мне это сказать, ментор корчит гримасу. Видимо, ему не очень нравится Гейл. Интересно почему. — Сейчас он живет во Втором. После войны окончил военную академию и теперь командует. Командир… — бубнит про себя последнее слово мужчина.       — Смотрю, ты не в восторге от Гейла.       — Милая, я и от тебя не сильно в восторге. Однако, у меня есть сотни причин недолюбливать твоего дружка, а не тебя. И не спрашивай меня о причинах, — прерывает мой вопрос собеседник.       Мы немного сидим в тишине. Оглядываю комнату. Здесь так спокойно. Но мое спокойствие нарушает моя память. Вспоминаю свой вопрос, возникший еще в больницы.       — Так я замужем? — придаю голосу небрежный тон, но выходит не очень.       — С чего такие выводы, солнышко? — гад, пошел на попятную.       — Да так. Одна женщина сказала, что ко мне приходит один мужчина каждый день, но это не ты…       — Так это… наверное, твой поклонник, — прерывает меня Хеймитч.        — Ага, конечно, — начинаю повышать голос, — наверное, это мне с простым поклонником пришлось «столько всего пережили и при этом всё равно остаться вместе», — цитирую я женщину. — Ах, и да… Как же она сказала… «С ним у Вас настоящая любовь, к которой все стремятся». С простым поклонником. Не дури мне мозги, Хеймитч!        Срываюсь с кресла и прижимаю Хеймитча к стене. От неожиданности мужчина даже не сопротивляется.       — А ты не потеряла хватку. Рад за тебя.       — Не переводи тему!       — Да, Китнисс. Ты меня раскусила, — ворчит собеседник. — У тебя действительно есть муж.       — Почему молчали?       — Не говорили тебе о нем по настоянию доктора Аврелия. Видите ли, этот докторишка считает, что для тебя «знакомство» с мужем может произвести пагубный эффект. По его мнению, ты должна была с ним встретиться, лишь когда будешь готова. Когда более или менее «познакомишься» с «новым миром». Идиот, — возмущается Хеймитч. — Мальчишка весь извелся. Столько времени место себе не находит.       — Ты организуешь нам встречу?       — Может, ты для начала имя его узнаешь?       — Я уже знаю. Его зовут Пит Мелларк. Он сын пекаря.       — А я смотрю, у тебя был хороший информатор.       — Так ты отведешь меня или нет? — надоела уже эта пустая болтовня.       — Хорошо, Китнисс. Только ты уверена, что на сегодня для тебя не слишком много информации, и ты выдержишь?       — Выдержу. Не переживай. Я же должна его хотя бы увидеть, — говорю я это скорее для себя, чем для него.       — Ладно, он у меня дома. Пошли, обрадуем твоего мужа.