Амнезия

POV Китнисс

      Выходим на свежий воздух. Хеймитч идет впереди, я за ним. Легкий ветерок обдувает нас. Вокруг полно детворы, играющей в различные игры. Помню, когда еще был жив папа, мы с Прим тоже так играли, но после его смерти всё изменилось. Каждый день стал борьбой за выживание, тем самым, со временем, нашим играм с Прим пришел конец.       Хеймитч идет медленно, немного хромая. За эти годы он сильно постарел. На его лице появилось еще больше морщин, и щетина уже не может скрыть их. Хоть прическа и осталась прежней, той которую я помню, той которая была, когда мне было шестнадцать лет, волосы начали седеть. То, что мужчина сейчас не пьет, пошло ему явно на пользу. Хотя бы тем, что теперь от него не шарахаются люди. Помню раньше, от его запаха с ним невозможно было находиться рядом. Что ментор пришел в Котел, слышалось с другого конца рынка.       Оказывается, Хеймитч живет в соседнем доме. Его дом, внешне такой же, как и тот, в котором живу я (по его словам). Хотя это не удивительно. Раньше все дома здесь были словно близнецы. Сейчас же, их отличает наличие различных рекламных вывесок и пристроек. Многие дома перекрашены, и сказать то, что раньше все они были двойниками друг друга, довольно сложно. Из видимых мне домов прежними остались лишь три: дом Хеймитча, мой дом и дом напротив моего. Во дворе дома ментора пасутся гуси. Интересно, что сподвигло его на их разведение. Когда мы уже подошли к крыльцу, молчание было нарушено.       — Ты это… Китнисс, — пытается связать слова в предложения мой спутник. — В общем, подожди здесь.       — Почему я не могу войти вместе с тобой?       — Понимаешь ли, твой муж не ждет твоего появления…       — Что, любовницу завел? — Господи, что я несу? Разве мне не должно быть все равно? Я же его даже не знаю. Хм, а мне и все равно.       — Как была язвой, так и осталась. Знаешь, я тебе это уже говорил, но повторюсь в связи с сложившейся ситуацией. Хоть сто жизней проживи, ты все равно его будешь не достойна.       — Вот это не тебе решать, кто кого достоин, а кто нет. Так почему я не могу зайти с тобой вместе?       — Как я уже сказал, твой муж не ждет твоего появления, и он явно будет недоволен, что я ослушался доктора Аврелия. Поэтому, чтобы он сильно не был удивлен, я должен предупредить его. Да и в моем доме не убрано.       — Когда это у тебя там был порядок?       — И то верно. Просто в доме есть множество вещей, которые тебе могут напомнить о прошлом.       — Разве это не моя цель? Вспомнить всё.       — Цель целью. Но пойми, в твоей жизни было и плохое, и хорошее. Ты же не хочешь, чтобы первое твое воспоминание было связано с негативом?       — Хорошо, убедил. Только недолго.       — Не переживай, я лишь скажу, что ты пришла, — говорит Хеймитч и заходит в дом.       Остаюсь стоять на улице. Интересно, почему Гейл живет во Втором. Хотя, наверное, это не удивительно, ему всегда хотелось уйти отсюда, не жить здесь, в Двенадцатом. Этот Двенадцатый не похож на тот, что я помню. За эти несколько часов Деревня Победителей — единственное место, которое я могу узнать, но и оно изменилось. Напоминание о прошлом здесь — три дома: мой, Хеймитча и еще чей-то. Самое удивительное то, что смотрю я на эти дома, а внутри какое-то приятное чувство. Эти три дома дают мне надежду, что Дистрикт не стал мне чужим, что это всё еще мой дом, а не то, что из него сделали.       Присаживаюсь на землю и начинаю щипать траву. Мне быстро это надоедает. Проходит одна, две, пять, десять минут, Хеймитча всё нет. Обещал, что только скажет о моем приходе. Определенно они что-то скрывают от меня. Надоели мне эти тайны. Сначала Хеймитч не рассказывает о моем замужестве, теперь это. Плевать на то, что будет с моей памятью, в любом случае я должна всё вспомнить. Пусть это будет что-то ужасное, но это ужасное все-таки моя жизнь.       Встаю с земли, поднимаюсь по ступеням крыльца, открываю дверь и захожу в дом. Внос ударяет запах спиртного и краски. Выходит, Хеймитч всё же не бросил пить, лишь на встречи со мной приходит трезвым. Несмотря на запах спиртного в доме довольно чисто. Делаю несколько шагов по коридору. Слышу мужские голоса: голос Хеймитча и еще чей-то. Скорее всего, это голос Пита Мелларка…

***

POV Пит

      Китнисс. Милая Китнисс. Раз за разом вывожу ее образ то на бумаге, то на холсте. Уже столько времени прошло после аварии… Сначала она лежала в реанимации. Я так боялся, что она умрет. Если бы она умерла, я бы умер тоже. Моя жизнь без нее не имеет смысла. Это я понял давно — еще в школе.       Помню тот день с хлебом. Как она смотрела на хлеб. Как умирала под яблоней. Я не мог позволить ей умереть ни тогда, ни когда-либо еще. Даже тогда, когда охмор был еще силен, я не мог позволить ей умереть. Помню, когда мы были под землей, я услышал их — переродков, и у меня возникло сильнейшее желание убить ее. Но я не смог, лишь сказал, чтобы она спасалась, бежала. Как тогда, во время первых Игр. Правда, спасаться ей нужно было от Катона.       Во времена охмора Китнисс перестала быть для меня всем. Всё это из-за Капитолия, из-за их шуток с моей памятью, я всё забыл. Но благодаря стараниям врачей и Прим, я понял, как она мне дорога, вспомнил ее значение для меня. После охмора с трудом, но она стала моим смыслом. И я знаю, нет, я верю, у Китнисс всё получиться вспомнить. С ней рядом врачи и Хеймитч. Жаль, что рядом нет Прим. Она бы сильно помогла ей. Вместо Прим я буду с ней рядом. Постараюсь помочь ей вспомнить прошлое, вспомнить нас.       Интересная штука — жизнь. Она любит играть в нас, а мы играем в нее. Китнисс никогда не замечала меня, а я видел ее всегда. На играх она обратила на меня внимание, я перестал быть для нее пустым местом. Мы даже, в какой-то степени, стали друзьями, но я всё забыл, всё перепутал, она стала для меня врагом. Затем столько сил и времени на восстановление, на ее и мое. Вот мы сблизились. И я поверил, что она действительно любит меня, что все ее поцелуи не игра на публику. Мы поженились. Как я был счастлив в тот день. Как она была счастлива. Шесть лет брака, и всё коту под хвост. Мы вернулись к началу. Я вновь для нее никто.       Тогда, в больнице, сидя у нее под дверью и охраняя ее сон, я почувствовал себя школьником, следящим за девочкой. Тем, которая ему нравится. Тем, которую он каждый день провожает до дома, а она его не замечает.       Зачем? Зачем тогда я уехал? Оставил ее одну. Ведь знал же, что нельзя. Нельзя ее оставлять одну. Она ведь может сделать всё, что угодно. Всё то, что кажется невероятным. Но проблема вся в том, что полюбил я ее такую, такую непредсказуемую, такую уникальную.       Самое ужасное во всей этой ситуации заключается в том, что врачи считают, что встреча со мной может ей навредить. Что, увидев меня, она может вспомнить что-нибудь негативное и впасть в депрессию, из которой никогда не выберется. Как там сказал доктор Аврелий: «Ее первым воспоминанием при встрече с тобой может стать момент, когда ты ее душишь. И тогда говорить о доверии нет смысла». Я не согласен с ним. Хеймитч тоже. Ведь между нами было столько хорошего. Ведь она может вспомнить и приятное. Однако доктор Аврелий не хочет рисковать. Считает, будет лучше, если она познакомится с новым миром, с миром непривычным для нее, а потом уж будет знакомиться с мужем. Самый абсурд в сейчас том, что Хеймитч так же может вызвать неприятные воспоминания, но так как при встречах с ним Китнисс ничего не вспоминает, он может навещать ее.       Вот так за мыслями и раздумьями на холсте вновь вижу ее. Ту милую девчонку с первых Игр. Ту, которой она себя помнит. Во всем доме полно таких работ. Скоро дом Хеймитча их вмещать не будет. Конечно, кроме Китнисс, здесь есть портреты Финника, Энни, их сына, Прим, эпизоды Голодных игр и войны. Весь ужас, творившийся в то время, отражен в моих работах. Люди не должны забывать свое прошлое, чтобы не натворить ошибки вновь.       Хм, а у нас с Китнисс всё не так. Мы вновь начнем играть с ней в игру, в которую играли еще в школе.       Слышу хлопок входной двери. Неужели Хеймитч так рано вернулся от Китнисс. Он же должен был пробыть с ней до вечера, а потом придет Сальная Сэй. Кладу кисть на стол возле красок и выхожу из комнаты навстречу гостю.       Я был прав. Это Хеймитч.       — Что-то случилось? Почему ты не с Китнисс? Она в порядке? — вываливаю я кучу вопросов.       — Не переживай, с ней все в порядке. Она стоит на улице и ждет приглашения войти.       — Зачем ты привел ее в дом?       — Чтобы познакомить с тобой.       — В смысле познакомить? Она знает, что мы женаты?       — Да, — отвечает на мой вопрос бывший ментор и начинает убирать разбросанные картины из коридора.       Перехватываю картину у Хеймитча и прижимаю его к стене.       — Зачем ты ей рассказал?       — А за столько лет вы стали похожи. Пять минут назад она так же прижала меня к стене и потребовала встречи с тобой. И зная ее, она вот-вот ворвется в эту дверь.        Отпускаю мужчину и начинаю убирать картины в комнату, где только что ее писал.       — Так откуда она знает? — Хеймитч продолжает начатое занятие.       — Кто-то добренький в больнице рассказал ей про вас.       — Много она знает?       — Этого я не знаю. Единственное, что она сказала, что знает о существовании мужа. Что мужа зовут Пит Мелларк, и он сын пекаря, — немного подражая голосу Китнисс говорит Хеймитч.       — Ну, что я сын пекаря, она знала и до Игр.       — Наверняка нам известно лишь то, что она ничего не помнит начиная со дня Жатвы.       — Самое ужасное — она не помнит ни Прим… ни Нас, — говоря Нас, имею в виду наши отношения с Китнисс, но думаю, бывший ментор и так всё понял.       — Помни, из-за Примроуз мы и молчим.       Я помню. Я-то всё помню…        А она… Она ничего не помнит начиная с дня Жатвы.       НИЧЕГО.        Это и удручает.        Помню, когда об этом сказал доктор Аврелий, мне захотелось кричать. Пойти и ударить кого-нибудь или что-нибудь. Уйти куда-нибудь, чтобы никто меня не видел. Сесть в эту проклятую машину врезаться в дерево, чтобы тоже ничего не помнить. Чтобы всё забыть вместо Китнисс или вместе с ней… Весь мир ушел у меня из-под ног. Примерно то же самое я чувствовал, когда после первых Игр она сказала, что всё было игрой.       А сейчас… сейчас она не помнит ни первых Игр, ни Квартальной бойни, ни Тринадцатого Дистрикта, ни войны, ни нашего воссоединения, ни того времени, когда нам вместе хотелось летать от счастья.       Эта насмешка судьбы, ее альтернатива, некий параллельный мир «Что было бы, если бы не было Игр». За всё это время она впервые спросила обо мне и не потому, что вспомнила, а потому что ей кто-то рассказал.       Понимаю, что наша уборка затягивается. Но и показывать ей весь этот хаос, думаю, тоже не стоит. И если в ней осталась жива Китнисс Мелларк, то за этот бардак нам не поздоровится. Кроме картин, мы собираем бутылки из-под спиртного и различный крупный мусор. За это время дом Хеймитча превратился в холостяцкое жилище.       Когда уборка подходит к концу, Хеймитч прерывает молчание, которое наступило пять минут назад.       — Сейчас главное для нас тобой — не взболтнуть лишнего.       — Это точно.       — Пит, помни! — слегка повышает интонацию мужчина. — При разговоре с ней и, отвечая на ее вопросы, нужно подбирать слова так, чтобы не затронуть больные темы. Чтобы не рассказать… того, чего она не знает.       Этот мужчина меня удивляет. Как я всегда думал, как всегда думала Китнисс, но из нас двоих, умение подбирать нужные слова в любой ситуации, принадлежит мне. Хотя Китнисс это делать прекрасно умеет. Пусть умение и проявляется лишь в стрессовых ситуациях. Да, и она всегда недооценивала, какую силу имеют ее слова. Чтобы мои слова начали иметь такую силу, мне еще учиться и учиться. Особенно если учесть, что всего одна ее фраза, один поступок смог разжечь революцию.       В голове роется еще миллион мыслей, но я выдаю лишь одно предложение.       — Хеймитч, ты меня обижаешь.       — Да, извини. Из вас двоих только тебя не нужно было учить, что и как нужно говорить. Хорошо, что не ты оказался на месте Китнисс. В смысле не всё забыл.       — Почему? Разве не было бы проще. Ты представляешь мою реакцию, если бы мне сказали в шестнадцать лет, что она моя жена?        Если бы мне сказали в шестнадцать лет, что Китнисс будет моей женой, я бы не поверил своему счастью. Для меня было бы большим удивлением, что она обратила на меня внимание. А тут сразу жена. Я бы был на седьмом небе от счастья.       — А ты представляешь, как бы справилась Китнисс? Да она бы выложила тебе всё и сразу при первом же вашем разговоре, — негодует Хеймитч.       Вариант, предложенный Хеймитчем, возможен, но он не единственный. Боюсь, что, скорее всего, она поступила бы так же, как и в прошлый раз.       — Ну или бы сделала так, чтобы мы не виделись. Уехала бы, скажем, во Второй, как в прошлый раз, — говорю я немного с обидой и злостью.       Понимаю, что злюсь напрасно. Она уезжала тогда от меня, чтобы спасти себе жизнь. Чтобы не сойти с ума окончательно и выполнить условие, которое она поставила перед собой.       Да, я всё еще помню, как Китнисс призналась однажды, что видеть меня в том состоянии она не могла. Я помню ее речь практически дословно.       «Тогда, в Тринадцатом, мне было так плохо… Долгие месяцы я думала, что тебя убили… А потом… Тебя спасли… И… И ты помнишь, что было… Я во всем винила и виню себя до сих пор. Если бы тогда на Квартальной бойне я не доказала Сноу, что ты мне дорог, то ничего бы не было. Если бы Койн не смогли бы убедить, то с арены спасли бы тебя. Ты бы остался жив. Твоя жизнь была бы спасена, и наш договор Хеймитч бы выполнил… Ты знаешь… уже тогда, я готова была за тебя умереть».       Ее речь была ужасно сбивчивой. Она долго и старательно подбирала слова, волновалась, но это было самое лучшее признание в любви.       — Всё еще обижаешься на нее за ее поведение в Тринадцатом?       — Нет, давно забыто, — немного медлю. — Еще неизвестно, как я себя поведу при встрече с ней.       Хеймитч уже собирается что-то сказать, но его перебивают.

***

POV Китнисс

      Делаю несколько шагов по коридору. Слышу мужские голоса: голос Хеймитча и еще чей-то. Скорее всего, это голос Пита Мелларка.       — Хеймитч, ты меня обижаешь, — говорит Пит с укором.       — Да, извини. Из вас двоих только тебя не нужно было учить, что и как нужно говорить. Хорошо, что не ты оказался на месте Китнисс. В смысле не всё забыл, — поддерживает беседу Хеймитч.       Я же, тем временем, стою в коридоре, а мужчины ведут беседу на кухне. Стою так, что мне не видно мужчин. Но у этого «не видно» есть огромный плюс — мне их отлично слышно. Хорошо, что они меня тоже не видят.       — Почему? Разве не было бы проще? Ты представляешь мою реакцию, если бы мне сказали в шестнадцать лет, что она моя жена? — продолжает разговор Пит.       — А ты представляешь, как бы справилась Китнисс. Да она бы выложила тебе всё и сразу при первом же вашем разговоре.       По словам Хеймитча выходит, что я не умею держать язык за зубами. Ну и наглец. Вообще не понимаю, откуда такое мнение. Особенно если учитывать, что я и двух слов связать не могу, когда это необходимо. Да и то, что мы с Гейлом четыре года ходим вместе на охоту что, не считается? Я его могла с потрохами сдать, ведь он мой конкурент в пропитании. Так нет, не сдала. Мы даже стали друзьями.       — Ну, или бы сделала так, чтобы мы не виделись. Уехала бы, скажем, во Второй, как в прошлый раз.       Странная у нас выходит с Питом любовь. Мы с ним женаты, но он не приходит ко мне в больницу и считает, что если бы с ним такое случилось, то я его бы бросила. Вот только если ты человека любишь, зачем расставаться с ним? В такой ситуации, как моя, хорошая жена, по моему мнению, должна быть всегда рядом с любимым мужем, чтобы там не говорили врачи. Это же касается и хорошего мужа.       — Всё еще обижаешься на нее, за ее поведение в Тринадцатом?       — Нет, давно забыто, — немного медлит он, — Еще неизвестно, как я себя поведу при встрече с ней.       Понимаю, что подслушивать я больше не могу. Никогда не имела такой привычки. Единственный момент в жизни, когда можно подслушивать — это охота. Когда ты следишь за своей добычей, следишь за каждым ее движением, прислушиваешься к каждому шороху и дуновению ветра. Во всех остальных случаях это недопустимо.       — Ты знаешь, мне тоже интересно, — выхожу я из своего укрытия, проходя уверенными шагами в кухню.