Амнезия

      Сижу в этом доме в полной тишине уже который час. Хеймитч сказал, что это мой дом, но я не могу в это поверить. Сейчас мне вообще тяжело во что-либо верить. Думаю, что мне стоит уйти. Уйти к себе домой в Шлак, но я не могу.       За сегодняшний день я столько всего узнала… У меня есть муж, Пит Мелларк, мы неизвестно сколько времени женаты, да и женаты без любви. Мой Дистрикт был полностью разрушен и восстановлен, и теперь я не узнаю его. Единственное место, из увиденных мною, которое выдает в себе Двенадцатый — Деревня Победителей, и та не полностью. Не могу уйти, потому… потому что боюсь. Боюсь увидеть до конца эту новую реальность. Вдруг мой дом в Шлаке разрушен, и его давно нет на земле. Или же там живут чужие люди, незнакомые мне. Живут в моем родном доме. Боюсь не узнать Луговину. Ее вполне могли застроить домами, где живут семьи с детьми. Тем самым она потеряла свое великолепие. Боюсь, что леса давно нет, его уничтожили во времена войны. Понимаю, что если это всё я узнаю сегодня, то сойду сума.       Понимаю и то, что зря я сегодня накричала на Пита. Он ни в чем не виноват. Я его не люблю, он меня тоже, так зачем притворяться. Видимо, поэтому я не видела его в больнице. Мне не стоило говорить всего того, что я наговорила. Тем более что я просто хотела с ним поговорить, познакомиться, а вышло вон как. Не понимаю, что со мной происходит. Видимо, это из-за тех таблеток, что выписал доктор Аврелий. Он предупредил, что мое настроение будет скакать, назвав это неким побочным действием.       Как же я устала. Как же я хочу быть просто Китнисс. Жить той жизнью, которая у меня была. Где со мной всегда были рядом Прим, Гейл и мама. Скучаю по ним. Скучаю по Прим. Из глаз начинают течь слёзы, видимо, от тоски по сестре. Не помню, когда я последний раз плакала. Слезы всегда были для меня роскошью. Слезами мы показываем свою слабость, а я никогда не могла себе этого позволить. Мне всегда нужно было быть сильной. Однако я уже не могу остановить начавшийся поток слез и просто уже ему не сопротивляюсь. Диван уже намок под головой, но я продолжаю реветь. За окном начинает темнеть, и я начинаю засыпать под мелодичный шум дождя за окном.       Сквозь сон слышу шум дождя, барабанящего по крыше нашего дома. Просыпаться не хочется: приятно лежать, тепло укутавшись в одеяла, в безопасности. Смутно чувствую, что болит голова. Конечно, я подхватила грипп, и поэтому меня не будят, хотя я сплю, наверное, уже очень долго. Открываю глаза — я не дома: в большой холодной пещере, в спальном мешке. Моя голова покоится на груди у Пита. Дождь льет уже не первый день, наверняка распорядителям он для чего-то нужен. От моих шевелений Пит просыпается.       — Доброе утро, солнышко.       — Доброе, ты и вправду думаешь, что сейчас утро? — На улице льет как из ведра, из-за туч тяжело определить какое сейчас время суток.       — Не знаю. Да и какая разница? Мы ведь проснулись.       — Ты прав, — целую его в губы. — Пойдем, научу тебя плавать.       Пит не возражает. Выходим из пещеры. На улице светит яркое солнце, и стоит жара. Заходим в море, я учу Пита плавать, он послушно выполняет мои рекомендации. Хм, это легче, чем учить его ходить бесшумно. Вдруг, меня кто-то хватает за ногу. Пытаюсь вырваться из цепкой хватки.       — Не бойся, Китнисс, — над водой показывается голова Финника.       Пит и Финник смеются надо мной. Я забрызгиваю их за это водой. Однако, одной против двух парней мне этого делать не стоило, они атакуют меня вместе. Наверное, мы бы плескались так вечность, но на берегу появляется Энни, и Финник бежит к ней. Пит целует меня, я не возражаю. Вот только стоит поцелую закончится, даю легкую пощечину парню.       — За что? — негодует Пит.       — Нечего было принимать сторону Финника и забрызгивать меня.       — Хорошо, я больше не буду, — говорит Пит и вновь начинает брызгаться.       — Эй, кто-то обещал не брызгаться.       — Я обещал, что не буду принимать сторону Финника. А вот то, что не буду брызгаться, никто не обещал.       Когда плескаться нам надоедает, идем к берегу к Финнику и Энни.       — Китнисс, хочешь сахару? — спрашивает Финник.       Просыпаюсь.       За окном всё так же льет, дождь превратился в ливень. Мне нравится лежать в такую погоду в теплой кровати. Окно немного открыто, и с улицы заходит приятный запах свежести. Кутаюсь в теплое одеяло, так не хочется вставать. Стоп! Почему я в кровати? Последнее, что я помню — сидела несколько часов в гостиной на диване. Как я оказалась в кровати? Неужели опять память отшибло. Да, это уже не смешно. Интересно, как долго я буду забывать свою жизнь, и когда я стану никем? Человеком без прошлого.       Оглядываю комнату. Я определенно нахожусь в спальне. Здесь светлые стены и мебель. Пол деревянный. В одном углу стоит небольшой платяной шкаф, в другом — туалетный столик. На дверце платяного шкафа зеркало в пол. На приоткрытом окне висят легкие зеленый шторы. На кровати заправленное бело-зеленое постельной белье, в тон к шторам. На одной из стен повешена картина с пейзажем Двенадцатого — озеро, на которое водил меня папа. В комнате довольно мило и уютно. Видно, что мебель дорогая, однако меня не тошнит от нее. Помню, когда по телевизору показывали мебель из Капитолия, меня тошнило. Не буквально, конечно. Просто я не понимаю, как с той мебелью можно жить.       В спальне отчего-то две двери. Открываю одну из них и оказываюсь в огромной ванной комнате. Сейчас мне это не нужно, поэтому дергаю другую дверь. Передо мной оказывается коридор с различными дверьми. Конечно, он по размерам не такой большой, как в больнице, да и на дверях нет табличек. На стенах висят картины, они словно рассказывают о чем-то. Одна картина служит продолжением другой. Спускаюсь по лестнице и оказываюсь на первом этаже. Прохожу немного и понимаю, что здесь я была вчера. Это место и есть «мой дом».       В доме стоит тишина. Из кухни доносится приятный запах: на столе стоят сырные булочки. Пробую одну из них. О Боже! Да они тают во рту. Делаю чай и завтракаю булочками.       Время за завтраком пролетает незаметно. Дождь начинает затихать, пока вовсе не сходит на нет. Теперь можно выйти на улицу, благо я одета во вчерашнюю одежду. Думаю, нужно оглядеть дистрикт. Да и постараться найти Пита, поговорить с ним. На улице пахнет свежестью и мокрым асфальтом. Оглядываю Деревню Победителей: с окончанием дождя люди начали выходить из своих домов и заниматься привычными делами. Уверенными шагами иду к воротам. Мне остается шагов пять, как мне навстречу вылетает машина. Едва успеваю отпрыгнуть. Во мне зарождается паника. Понимаю, что одна я не могу посетить дистрикт. Если даже здесь в деревне, на небольшой территории, меня чуть не сбила машина, то что ждет меня там, в новом Двенадцатом Дистрикте?       Нужно будет попросить Хеймитча или Пита, если, конечно, мне удастся помириться с ним. Подхожу к дому Хеймитча, собираясь зайти к нему. Перед тем, как зайти, заглядываю в окно. Старый ментор спит, положив голову на стол, вокруг него разбросаны бутылки. От него сейчас толку мало. И раз уж я не могу покинуть территорию Деревни Победителей, решаю осмотреть ее.       Свой дом, дом Хеймитча прохожу, не обращая на них внимание. Прохожу дальше, вывески «обувь», «одежда», «цветы» и прочее мне не интересны. Меня никогда особо не интересовало, во что я одета. Люди, попадающиеся мне на встречу, здороваются со мной, я с ними в ответ. Ни одно из лиц не показалось мне знакомым. Это наводит грусть. Я так хотела домой, но в итоге оказалась здесь. Доктор Аврелий сказал, что мне лучше будет в знакомом месте, однако и в этом месте мне не легче.       Поднявшись по ступеням своего крыльца, обращаю внимание на дом, стоящий напротив моего. Дом ничем не отличается от моего. Всё же в него заходят и выходят множество людей. Непохоже, чтобы они там жили. На здании не вижу рекламных вывесок. Мне становится интересно. В итоге ноги работают быстрее головы, и я оказываюсь возле входа. У входа замечаю небольшую табличку «Пекарня».       Раньше с Прим мы часто ходили посмотреть на красивые торты, пирожные и выпечку, которую там изготавливают. Из открытых окон доносится сводящий с ума аромат. Захожу, над головой звенит маленький колокольчик, висящий на двери и оповещающий хозяев о новом покупателе.        В пекарне полно посетителей, многие из которых с детьми. Дети выпрашивают у своих родителей различные кондитерские сладости. В толпе народа замечаю Пита. Он разговаривает с девочкой лет пяти, вручая ей торт.       — С Днём рождения, милая, — говорит Пит.       — Спасибо, — отвечает маленькая незнакомка.       — Эй, Пит! — кричит молодой парень, чуть помладше меня. — Китнисс пришла.       Пит обращает на меня внимание.       — Китнисс? Что ты здесь делаешь?       — Ну, я… это… гуляла. Решила зайти посмотреть что здесь.       — Тогда смотри, — говорит Пит, собираясь вернуться к работе.       — Пит! — окликаю его, наверное, слишком громко, что все начинают смотреть на меня. — Мы… мы можем поговорить?       — Хорошо, — после некоторого раздумья говорит Пит. — Только давай не сейчас, много работы.       — Пит, нам помощь нужна, — зовет его кто-то из глубины пекарни, подтверждая его слова.       — Давай через два часа в нашем… в твоем доме. А пока можешь выбрать себе что-нибудь, — говорит мой «муж» и уходит.        Видимо, пекарня Пита пользуется спросом. Посетителей здесь уйма. Оглядываю пекарню. Хоть дом и остался снаружи прежним, изнутри он кардинально изменился. Многие стены отсутствуют, некоторые передвинуты. Пекарня вся оформлена в нежно-бежевых тонах. Здесь есть столики, где посетители могут насладиться купленной выпечкой. Есть витрины со сладостями, многие из которых холодильные, иначе в такую жару, я думаю, всё бы испортилось. На других витринах лежит свежая выпечка разной формы и видов: хлеб, батон, булочки с различной начинкой, пироги, пирожки, пончики и еще множество тех яств, названия которых я не знаю. Аромат исходит такой, что дух захватывает. От запаха у меня вновь просыпается аппетит. Понимаю, что съеденных на завтрак сырных булочек недостаточно. Подхожу к витрине с выпечкой. Глаза разбегаются — что же выбрать? В итоге беру пирожок черникой и еще две сырные булочки. Думаю, за выпечку нужно заплатить. Справа от меня стоит парень, сообщивший Питу, что я пришла. Смотрю на него и понимаю, что у меня совершенно нет денег. Начинаю класть выпечку обратно.       — Неужели вы передумали?       — Нет.       — Почему тогда кладете обратно?       — У меня совершенно нет денег, — признаюсь я.       — Но ведь это ваша пекарня. И уж кому-кому под этой крышей, так только для вас выпечка отпускается без денег, — немного с удивлением говорит парень.       — Ну да, — с небольшим сомнением соглашаюсь я.       — Кстати, Пит просил вам напомнить, что у нас есть чай, и стоит он вон в том углу.       — Спасибо.       Рабочий возвращается к своим делам.       С одной стороны, это будет крайне неправильным, что я возьму выпечку, не заплатив за нее. Однако рабочий сказал, что это моя пекарня. Вот только пекарня не моя, а Пита. Получается, я его обкраду. Раньше за кражу убивали. Неизвестно, какое наказание сейчас. С другой стороны, он как бы мой муж, хотя после ссоры я в этом не уверена еще больше, чем раньше. Решено, выпечка останется на своих местах. Но у нее такой запах. Что если, отдать Питу деньги при встрече? Мы ведь договорились с ним. Думаю, это неплохой вариант. Беру выбранные мной изначально вкусности, наливаю чай и сажусь за один из столиков, как раз в тот момент, когда его освободила семья. Когда все уже съедено, просто сижу и наблюдаю за посетителями. Помню, раньше мало кто мог позволить себе свежий хлеб. Пекарня зачастую пустовала, ее посещали лишь городские жители Двенадцатого. Сейчас она больше похожа на улей, в котором непрерывно кипит работа, и посетители сменяются один за другим.       Время неумолимо бежит. Скоро придет назначенный час. Пора возвращаться домой.       Жду Пита в гостиной, смотрю на стрелки часов. Через десять минут должен подойти Пит. Ума не приложу, что я ему буду говорить. Помню, с Гейлом все было проще. Я обычно сидела и ждала его на нашем месте. Никогда не думала, о чем мне с ним сегодня поговорить. Разговоры возникали сами собой. С Питом всё по-другому.       Стрелки часов бегут, а Пита все нет. Может, он передумал? После вчерашней ссоры он навряд ли меня видеть желает, а тут целый разговор. Дружить с людьми — это вам не белку подстрелить, здесь все гораздо сложнее. Спустя мгновение слышу, как открывается входная дверь, и кто-то проходит по коридору.       Пит. Пит стоит в дверном проеме, немного уставший после рабочего дня.       — Ты хотела поговорить, — говорит «муж», присаживаясь на кресло.       Смотрю на него и не знаю, что сказать. Точнее знаю, но не могу. Ситуация вызывает чувство дежавю. Это как с тем хлебом, когда я не могла просто подойти к нему и сказать «спасибо». Понимаю, что это глупо. Еще глупее получится, если я буду молчать еще четыре года, как в прошлый раз. Поэтому набираюсь смелости и говорю.       — Прости, — думаю, этого недостаточно. — Прости за то, что вчера я наговорила. Мне не стоило этого говорить. Тем более, наверное, ты неплохой муж. Мне сказали, ты приходил ко мне каждый день. А я не видела тебя по наставлениям доктора Аврелия. Это было глупо кричать и выговаривать все то, что ты услышал в доме Хеймитча. Ты ни в чем не виноват. Просто… Просто, когда я увидела тебя, мне стало так обидно. Обидно за то, что у меня есть муж, а я о нем узнаю лишь спустя огромное количество дней. Обидно за то, что я попала в больницу, а ко мне не приходят родные. С родной матерью я всего лишь один раз поговорила по телефону. И у меня сложилось впечатление, что она не рада разговору. Ко мне не приходит даже Прим. За всё это время нам не удалось даже по телефону поговорить, — договариваю последние слова, сидя вся в слезах.        Пит подходит ко мне, начинает вытирать слезы с моих щек. Утыкаюсь ему в плечо и реву. Я стала ужасной плаксой. Но и быть постоянно сильной я устала. Пусть эти слезы будут нашей маленькой тайной. Парень обнимает меня, говоря успокаивающие слова. Когда поток слез останавливается, и я уже могу говорить, отстраняюсь.       — Извини, мне не стоило этого делать.       — Делать что? — не понимает «муж».       — Сидеть и реветь. Я ведь просто хотела поговорить.       — Ничего страшного. Джон сказал, ты попробовала ватрушку с черникой и взяла две сырные булочки. Как тебе ватрушка?       — Вкусно. Мне понравилось, но сырные булочки лучше, — Пит улыбается. — Да, кстати, это тебе, — протягиваю деньги, найденные мною в доме.       — Что это?       — Деньги за выпечку.       — Китнисс, для тебя в пекарне все бесплатно.       — Потому что я твоя жена?       — Ну, и это тоже.       — Прости, я не могу так. Я ведь не помню, что мы женаты. Я не помню… — немного подумав, добавляю. — Я ничего не помню. Я не помню тебя, Пит Мелларк, — надеюсь, мои слова не сильно его задевают. По крайней мере, они несут в себе чистую правду. Пит Мелларк для меня просто чистый лист.       — Я знаю, Китнисс. Но это никак не меняет мое отношение к тебе. Ведь я все помню и сделаю все, чтобы вспомнила ты.       В его голосе звучит столько нежности и доброты. Мне так хочется ему верить. Чтобы все было как прежде, когда я знала себя и окружающий мир. Пит смотрит мне прямо в глаза, начинаю тонуть в голубизне его глаз.       — Знаешь, Хеймитч посоветовал нам стать для начала друзьями.       — Неплохой совет. Тем более на данный момент он нам более или менее подходит, — говорит с грустной улыбкой «муж».       — Вот только я никогда не умела дружить.       — Это не так, Китнисс.       — Считаешь, что ты лучше знаешь?       — Да, знаю. Так же немного помню, — Пит задумывается. — Если тебе так сложно, давай начнем с простого. Скажем… какой твой любимый цвет?       — За столько лет ты не узнал? — странные у нас с ним все-таки отношения.       — Нет, почему же. Мне просто интересно, что ты ответишь сейчас.       — Зеленый. А твой?       — Оранжевый, как закатное небо.       — Когда я лежала в больнице, Хеймитч спросил, нравится ли мне оранжевый, когда я смотрела на закат.       — Что ты ответила?       — Что оранжевый самый красивый в закате солнца…