Амнезия

      Уже прошло три недели с тех пор, как меня выписали из больницы. За все это время мое состояние совершенно не изменилось: я по-прежнему не помню свою жизнь с первого дня Жатвы Прим. Десять лет жизни не возвращаются ко мне. Доктор Аврелий говорит, что память может ко мне не вернуться никогда, так и вернуться прямо сейчас. На возвращение воспоминаний может оказать влияние любая незначительная мелочь.        Иногда возникает смутное ощущение того, что день Жатвы важен. Вот только спросить мне не у кого. Люди, которые могли хоть что-то рассказать, переехали в другие дистрикты. Связаться с Прим так и не получилось. Разговоры с мамой не складываются, словно она что-то не договаривает. Номера Гейла и точного адреса ни у кого нет, даже у Сальной Сэй. Несколько раз я видела её, пару раз мне удавалось с ней заговорить, вот только у меня сложилось впечатление, что она избегает меня. Интересно, почему?       Возможно, Хеймитч помнит имена детей, отправившихся на 74-е Голодные игры. Вот только задать Хеймитчу три вопроса, о которых мы договаривались, сидя в больничной палате, мне не удается. Все три недели Хеймитч пьет, лишь иногда заглядывает ко мне с проверкой, появляясь в более-менее трезвом состоянии.       Как-то вечером у нас Хеймитчем состоялся странный разговор…       — Что, солнышко, так ничего и не вспомнила? — поинтересовался ментор, сидя у меня в гостиной.       — Нет, — раздражение скрыть не удается.       — Знаешь, может, тебе из нас всех больше всего повезло, — пробубнил выпивший Хеймитч.       — Почему?       — Тебе удалось все забыть. Весь ужас и боль. Я стремлюсь к этому многие годы, — отглатывает из бутылки очередную порцию яда, — Как видишь, безрезультатно, даже это пойло не помогает.       — Беспамятство ни чуть не лучше плохих воспоминаний. Знаешь, как говорят: «Человек без памяти — человек без прошлого», — легкий ветерок заходит через окно. — Представь, если все люди Панема забудут свое прошлое. Наступит хаос. Возрождение Голодных игр будет крупицей из песка на пляже ужаса, боли, страха и голода.       — Интересно все-таки получается. Ты не помнишь треть своей жизни, но при всем этом остаешься Китнисс Эвердин. Выходит, говорить и совершать поступки у тебя в крови.        В комнате повисает тишина. Каждый думает о своем.        Меня вводят в замешательство слова Хеймитча. Не знаю, какие поступки имел в виду ментор, но вот говорить… Говорить — вот что у меня никогда не получалось. Даже ответ перед одноклассниками давался мне с большим трудом. Что говорить про ответ, если я за четыре года так и не сказала Питу «спасибо»? Да и Гейлу я рассказала о себе все не сразу, столько совместной охоты нам пришлось пережить, чтобы Гейл узнал обо мне хоть что-то…       На меня ужасно давит это беспамятство, и этот новый мир без знакомых. В тот вечер тишину нарушил Пит, принесший свежий хлеб к ужину. Спрашивать у Пита имена детей с 74-х Голодных игр или что-либо еще о дне Жатвы не имеет смысла. О том, что я делала до или после Жатвы, он не знает. Да я и сама знаю. Сидели дома, «праздновали», что выбрали не нас. Имена трибутов, представлявших Двенадцатый Дистрикт, Пит наверняка не помнит. Люди запоминают лишь имена победителей. А победитель в Двенадцатом Дистрикте, который до сих пор жив — один.        Так за размышлениями проходит час. Сижу в пекарни у Пита, жду, пока он закончит работу. Не думаю, что за три недели мы стали друзьями, разве что хорошими знакомыми. Пит заходит ко мне каждый вечер после работы, приносит свежий хлеб. С утра он заносит сырные булочки. Иногда мы ним разговариваем. Когда Пита нет, я гуляю по Деревне Победителей или сижу в пекарне, но мне ужасно не хватает леса. Сегодня будет первый день после аварии, когда я его посещу. Вчера вечером мы договорились, что Пит меня проводит, а заодно покажет Дистрикт. Гуляя по Деревне Победителей, я иногда замечаю на себе любопытные взгляды прохожих. Надеюсь, эти взгляды не будут сопровождать меня в основной части Дистрикта, от них мне становится не по себе. Хочется спрятаться, так, чтобы меня никто не нашел.       — Устала ждать? — интересуется Пит, выходя в зал для посетителей.       — Нет. Ты уже освободился?       — Сегодня удалось закончить дела пораньше. Ты готова?       — К чему?       — Китнисс, ты что, забыла? Посетить Дистрикт Двенадцать и лес.       — К этому я всегда готова. А забыла я, к сожалению, свою жизнь, — улыбаюсь грустно. — Ну что, пошли?       — Идем.       Выходим из пекарни, минуем ворота Деревни Победителей и через метров двести оказываемся в городе, который я видела, возвращаясь из больницы.       — Китнисс, ты не будешь против, если мы посетим сегодня не весь Двенадцатый Дистрикт?       — Я не против. По правде говоря, мне бы хотелось поскорее увидеть Шлак и лес. В особенности лес.       — Ну, тогда я поведу тебя по улицам, ведущим в лес, и мы посетим место, где раньше находился Шлак. Ты не против?       — Нет, конечно. Ты сегодня экскурсовод, — Пит улыбается.       — Ты выходит туристка?       — Кто?       — Так начали называть людей, посещающих различные Дистрикты для осмотра достопримечательностей.       — Ну, тогда, наверное, так и есть, если, конечно, Шлак и лес стали достопримечательностями. Скажи, а Двенадцатый посещают туристы?       — Посещают, наш Дистрикт на третьем месте в Панеме.       — Не знала, что у нас есть достопримечательности. Туристы что, смотрят Дом Правосудия и Шахты?       — Совсем нет, — поясняет Пит. — Шахт давно нет. Их закрыли после революции и построили завод по производству медикаментов. А на месте Дома Правосудия возвели Дом Правительства, если честно, его функции схожи с предшественником.       — Так, выходит, наш дистрикт теперь самый обеспеченный медикаментами, — в услышанное мне тяжело поверить.       — В данный момент дистрикты обеспечены медикаментами и не только в равной мере относительно своей площади и количеству жителей.       — Понятно. Но что тогда смотрят туристы? Вот эти многоэтажки или те дома, что мы недавно прошли? — говорю о домах, которые похожи на дома из прошлого, в тех, что проживали городские ребята или те, что сейчас стоят в Деревне Победителей.       — Нет, Китнисс, — Пит слегка улыбается мне. — Поверь, для туристов есть что посмотреть.       — Если мне когда-нибудь станет интересно, обещай, что сходишь со мной посмотреть на достопримечательности Двенадцатого.       — Хорошо, Китнисс. Только не думаю, что нам стоит их посещать.       — Почему?       — Поверь, в них нет ничего интересного: парки, памятники, различные мемориалы, несколько архитектурных строений.       — Между тем мы стоим на третьем месте по посещаемости, ты сам сказал.       — Просто людям интересно, как живет один из самых далеких Дистриктов от Капитолия.       —И кто перед нами?       — Перед нами Капитолий — его по достопримечательностям не переплюнешь: одни только диковинные сооружения чего стоят, — с легкой иронией говорит Пит.       — О да. Одни только капитолийцы чего стоят с их маскарадными ежедневными костюмами! — говорю я, даже закатываю при этом глаза. Пит смеется.       — Ты права, хотя после революции жители столицы начали одеваться скромнее. Как говорит Эффи: «В моде натуральность».       — Эффи? Эффи Тринкет? Та, которая приезжала объявлять имена трибутов? — я удивлена до глубины души. Во-первых, тем, что Пит знаком с ней лично. Во-вторых, тем, что Эффи вообще приезжает в Двенадцатый. Я всегда думала, что здесь ей находиться не в радость.       — Она самая.       — Ты с ней знаком?       — Ну да, — немного замявшись, отвечает Пит, — удивлена?       — Есть немного.       — Китнисс, ты забываешь, кто наш сосед.       — Так она к Хеймитчу приезжает?       — Угу.       Мир так сильно изменился, а капитолийцы нет. Наверняка Эффи приезжает сюда от тоски по прошлому, чтобы вспомнить, как она приезжала и забирала детей на смерть. А к Хеймитчу она наведывается для усиления воспоминаний. Во мне все кипит от отвращения к ней.       — Она не такая ужасная, как ты думаешь, — говорит Пит, словно прочитав мои мысли. — Да, она одевается и ведет себя в присущей манере капитолийцам, но при этом она довольно добрая и заботливая и выражает это в той мере, в которой умеет.       — Это не отменяет того, что она отвозила детей на смерть.       — Но ведь это была ее работа, как работа Хеймитча быть ментором, как работа моего отца печь хлеб, а твоего работать в шахтах. Не буду отрицать, что с момента восстаний Эффи изменилась и изменилась в лучшую сторону.       Пит видит, что мне не нравится его положительное отношение к Эффи, потому продолжает.       — Знаешь, что она сказала однажды?       — Что? — немного грубо спрашиваю я.       — Заметь, сказанное ею, было сказано до революции, при этом оно позабавило одну девушку,  — Пит смотрит на мою реакцию, я же его внимательно слушаю.— По словам Эффи, из угля можно получить жемчуг.       — Но это же бред. Такого быть не может. Считать так крайне глупо.       — Я о чем и говорю, — улыбаюсь Питу.       — Уголь — в жемчуг, — меня даже пробивает на смех.       — Скажи, а ты много еще знаешь капитолийцев? — насмеявшись вдоволь, продолжаю я.       — Смотря сколько для тебя много.       — Человек десять точно много.       — Ну, тогда да. Не думай, что все они так ужасны. Среди них были те, которые выступали на стороне повстанцев. Многим из них не нравились Игры. Вот, например, Плутарх, был распорядителем Игр, при этом являлся одним из лидеров повстанцев.       Так за глупыми разговорами ни о чем мы проходим улицы Дистрикта, некоторые люди оборачиваются на нас, но я стараюсь не замечать этого. На одних улицах стоят многоэтажные здания, Пит говорит, в некоторых живут люди, в других расположены различные офисы. На других частные дома. Во многих дворах стоят детские площадки, отовсюду слышится детский смех. Дети не помнят голодных времен и страха перед играми. Не знаю почему, но разговоры с Питом всегда сводятся к болтовне ни о чем. Он ничего конкретного мне не рассказывает, а я и не спрашиваю, словно боюсь разорвать некую нить, после разрыва которой мы вновь не будем видеться. А если учитывать, что Хеймитч все это время пьет, то я останусь совсем одна в большом доме и в огромном и непонятным мне пока мире, мире без Голодных игр и тирании Сноу.       Поворачивая за угол одного из домов, Пит меняется в лице.       — Что-то случилось? — замечаю его смену настроения, выражение лица сразу становится серьезным и даже каким-то взрослым. Так смотрят строгие учителя на своих учеников.       — Ничего такого. Но после того, как мы пройдем этот дом, мы попадем на бывшую территорию Шлака. Хочу предупредить, Шлак сильно изменился, — Пит смотрит мне прямо в глаза. — Ты готова?       — Конечно.       Что такого может быть в Шлаке? Я прекрасно понимаю, что если весь дистрикт изменился, то и Шлак соответственно.        Пройдя еще пару метров и обойдя дом, понимаю, на сколько Пит был прав. Абсолютно все места обитания бедных жителей Шлака снесены. На некоторой части ведутся стройки. Проходим вдоль заборов, ограждающих стройки. Ни один уголок не кажется мне знакомым. В глубине души я надеялась, что здесь ничего не тронули или хотя бы оставили узнаваемым. Мне кажется, что я иду по территории чужого Дистрикта. Двенадцатый выдает лишь наличие угольной пыли, которую вновь подняли в воздух строительные машины. На территории, где стройка еще не началась, расстилаются поля. Вдалеке от нас виднеется трехсотлетний дуб. Он служит мне ориентиром, что дом Гейла должен быть неподалеку. Но неподалеку лишь стройки. Ориентируясь по местонахождению дуба, нахожу место своего дома, на его месте стелется трава, которая при этом огорожена лентами, закрепленными за металлические прутья. По траве можно понять, что сюда часто приходят люди. Замечаю, что за один из прутьев зацепился клочок бумаги. Беру клочок бумаги. На нем осталось лишь одно слово «Спасибо». Пит все это время наблюдает за моими действиями. Показываю ему надпись.       — Как думаешь, что это значит?       — Не знаю, скорее всего, этот листок прилетел сюда со стройки. Знаешь, сколько там мусора.       — Наверное, ты прав, — выкидываю клочок бумаги. — Давай скорее посетим лес.       В этом месте я себя ужасно чувствую, словно всю мою жизнь, все мое прошлое снесли. Единственное, что напоминает о прошедших временах — дуб. Сейчас это место отражает мое состояние, мою память.       До леса доходим в тишине, и тут скорее я экскурсовод для Пита, а не наоборот. Несмотря на изменения дистрикта, безошибочно нахожу дорогу к лесу. Передо мной открывается Луговина, а за ней лес. Границу между ним и дистриктом не разделяет привычный мне забор. Вступаем в объятья леса. Он остался неприступным. Видимо, люди до сих пор боятся сюда заглянуть. Гуляем по лесу в тишине. Он меня успокаивает, забирает мои тревоги и страхи. Я наконец-то дома. Спокойствие нарушает лишь топот Пита.        Доходим до места встречи с Гейлом, скрытое густым кустарником. Гейла, конечно, там нет, но находиться здесь несомненно приятно.       — Ты ведь знал об этом месте?       — Да, ты показала мне его несколько лет назад. Здесь вы с Гейлом встречались.       Вокруг стоит приятный «шум» леса. Решаю проверить, как много Пит знает обо мне. Срываю с куста ежевики ягоду, подбрасываю в воздух и говорю.       — И пусть удача… — ягода описывает дугу и летит в сторону Пита. Он ловит ее ртом и продолжает.       — …всегда будет на вашей стороне! — выходит, Пит знает обо мне очень много, возможно, даже всё. Раз так, думаю, стоит задать ему пару вопросов.       — Так говорила Эффи в день Жатвы. Правда или ложь? — задает свой вопрос мой спутник.       — Правда, — собираюсь с мыслями и спрашиваю. — Скажи, а мы давно женаты?       — Шесть лет.       — Довольно много. Мы поженились по любви?       Слышала, некоторые люди женятся для выгоды, например, чтобы улучшить свое материальное положение или повысить свой статус.       — По любви. По крайней мере, я любил и люблю тебя.       — А я? Я любила тебя?       — Да. Правда, ты не часто это говорила, но всегда доказывала своими поступками.       — Почему у нас нет детей?       — Потому что ты не хочешь, а я не собираюсь тебя заставлять, — Повисает пауза.       — Прости меня.       — За что? — не понимает «муж».       — За то, что все забыла.       — Это не твоя вина, Китнисс.       — Нет, моя. Если бы я не попала в аварию, ничего бы этого не было. Я же вижу, что тебе тяжело со мной.       — Китнисс, ты что-нибудь вспоминаешь? — с надеждой в голосе говорит Пит.       — Нет, хотя иногда мне снятся странные сны или всплывают необъяснимые мысли. Я не знаю, имеют ли он что-нибудь к реальности. Случались ли они со мной когда-нибудь, или все это плод моей фантазии.       — Знаешь, я тебя понимаю. Понимаю, каково не понимать где правда, а где вымысел.       — У тебя тоже была амнезия? — удивляюсь я.       — Нет, но твое сегодняшнее состояние похоже на мое после охмора, после того, как я начал с ним бороться.       — И как много времени прошло после того, как ты стал полностью здоров?       — По правде говоря, я до сих пор полностью не здоров, — Пит смотрит на мою реакцию. — Охмор иногда одолевает меня, но я научился его контролировать. К счастью, приступы в последние годы бывают раз или два в год.       Не знаю, что за болезнь охмор, но, видно, Питу не очень приятно о ней рассказывать.       — Знаешь, как я боролся с тем, что не мог отличить реальность с больным воображением? Думаю, тебе тоже это поможет.       — Как?       — Задавал вопросы.       — В смысле? — не понимаю, как это может помочь.       — В самом прямом смысле. Я начинал с простых вопросов, в реальность которых я был уверен, например, трава зеленая, правда или ложь? Люди отвечали мне «правда» или «не правда». Со временем я задавал вопросы все более и более серьезные, и они мне помогли начать отличать вымысел.       — Сейчас ты знаешь, где правда, только по ответам людей? — неужели Пит совсем не отличает реальность.       — Сейчас нет, — парень улыбается. — Со временем я многое вспомнил и теперь точно могу сказать, что ложь, а что нет.       — И ты думаешь, мне и вправду это поможет?       — В любом случае стоит попробовать.       — Ну, тогда давай попробуем. Я живу в Деревне Победителей. Правда или ложь?