Cassiopeia

Это было ужасно. Казалось, что по венам пустили расплавленное железо, и оно выжигает меня изнутри. Я не могла двинуться. Я не чувствовала собственного тела — только бессилие, боль и жар. Огромный, всепоглощающий жар. Я чувствовала себя тряпичной куклой, которую бросили в костёр. Я лежала на мокром шершавом бетоне, холодные капли падали с неба и били по коже. Иногда мне казалось, что я слышала, как они шипят и испаряются, касаясь моей кожи. Это было невыносимо. Я несколько часов надеялась на то, что умру. Потом стало хуже. Всё тело свело судорогой, такой, словно все мои кости в одно мгновение вырвали из суставов и разломали на куски. Мне хотелось метаться и кричать, но я не могла двигаться. Я не могла дышать — только чувствовать. Чувствовать и ждать. Наверное, боль была единственным, что удерживало меня в сознании. А потом всё закончилось, словно пылающий костёр затушили водой — и только тлеющие угли медленно остывали, отголоском боли удерживая моё сознание. И когда боль прошла, я начала снова чувствовать кожей. А дождь ведь и правда, шёл… *** Я боялась пошевелиться, наверное, несколько часов. Помню только, что несколько раз засыпала и просыпалась, и дождь всё не заканчивался. Может, он шёл несколько дней, а может, я теряла сознание на какие-то минуты — я не знала. Как и не знала того, где я и что… что произошло. Когда я проснулась в седьмой раз — я считала это, что бы цепляться хотя бы за что-то — дождь начал слабеть и превратился из ливня в морось, холодную и колкую, словно сейчас и не июль вовсе. Иногда мне казалось, что сейчас действительно осень — я мало что помнила. Может быть, прошло несколько часов. Может, прошли недели. Наверное, я потеряла память. Всё было словно в тумане. Глухая пустота внутри, слабость и голод — единственное, что я осознавала чётко. Я куда-то шла, пыталась искать ночлег и несколько раз падала на ходу, просто посреди дороги. Наверное, меня видели люди. Наверное, им было плевать. Однажды мне повезло набрести на морской порт — и там я осталась на несколько недель. Берег был усыпан камнями, но море оставалось мутным от песка. Пристани порта стояли на высоких сваях и казались лабиринтом из металла и дерева. Там были люди, много людей, рабочих и торговцев, рыбаков, которые выходили в море за рыбой. Сначала я пыталась просить о помощи, но меня отовсюду гнали, словно я была паршивой собакой. Потом я пыталась воровать с прилавков и у людей, но выходило неловко и, один раз попавшись, я едва унесла ноги — спасло только то, что я поскользнулась и, улетев с пристани в воду, смогла спрятаться за одной из балок. Больше воровать я не пробовала — было слишком страшно. Стараясь держаться одновременно рядом с портом и подальше от людей, я жила на побережье у самого моря. Берег представлял собой небольшую отмель у самого подножия развалившейся скалы. Крупные, поросшие багровыми и зелёными водорослями камни, повсюду виднелись на берегу и в воде, словно рассыпанные по песчаному дну. Там были устрицы. Устрицы. Они… стали ключом к моей памяти. Я знала, что они должны быть там. И, когда схватилась за эту нить, вспомнила дядюшку Альфарда, который учил меня их собирать. Как-то совершенно случайно следом пришло осознание того, что я в графстве Корнуолл, в городе Портлвене. В пятистах милях от Лондона. Память возвращалась. Я вспомнила, что мне нужно в Лондон, что я учусь в магической школе и сбежала из дома, что в сентябре я должна быть на вокзале, что я волшебница. Маг без волшебной палочки. Маг без сикля в кармане. Мне нужно в Лондон. Это стало моей единственной целью. Ближайшая железная дорога есть только в Фалмуте, и добраться туда я могла по морю. Я знала это, потому что дядюшка любил путешествовать в молодости и рассказывал мне об этом. Мы с ним вместе смотрели карты, учили графства и города, континенты, острова и страны, морские пути и железные дороги магглов. Дядюшка не любил аппарацию — он говорил, что наслаждается дорогой. У меня… просто не было выбора. Неделю я присматривалась к людям на пристани — кто-то появлялся однажды, кто-то работал в порту и выходил к морю каждый день. Ещё были люди, которые приходили к морякам, передавали какие-то пакеты в обмен на фунты, свёрнутые в тугие трубочки. Такие было легко вытаскивать из их карманов в толпе — и я ходила за теми людьми, «провожая» их до выхода из порта. Я вспомнила себя метаморфом и ни разу не показала им своего истинного лица. Меня никто не запомнил. Эти люди были курьерами — я узнала это, подслушав их разговор с клиентами. Эти люди были дилерами — об этом говорили за их спинами моряки. Я старалась не думать об этом, аккуратно доставала из их карманов деньги и, дождавшись отбытия корабля в столицу графства, исчезла из этого порта так же, как появилась — тихо и бесследно. В моих карманах было двести девяносто семь фунтов — грязных денег наркоторговцев. *** Прибыв в Фалмут, я почти сразу заметила таких же людей, как и в Портлвене — молчаливых, скрытных и словно потерянных в собственном мире. Они не замечали меня ни оборванным мальчишкой, ни белокурой девочкой с крупными завитыми локонами — они существовали параллельно этой реальности. А я этим пользовалась, за один день разжившись ещё сорока фунтами. На вокзале я, ожидая посадки на поезд, подсмотрела в газетном киоске сегодняшнее число. Тридцатое августа. Я прожила на улице полтора месяца. До отправления в Хогвартс оставался один день. После скитания по другим городам, сам Лондон показался мне удивительно логичным и правильным — разобраться в картах и найти площадь, от которой до Дырявого Котла было идти немногим больше трёх минут, я уже на следующий день вышла на Косую Аллею. Когда я поступила на первый курс, всё необходимое к школе купил Кикимер, а палочку Вальбурга брала на заказ, поэтому аллею я помнила только по тем временам, когда мы с дядюшкой ходили в Фортескью. Но теперь всё было иначе. Дядя давно был мёртв, что произошло тогда с Вальбургой и её проклятым домовиком, я не знала и не хотела знать, и теперь моя жизнь была только в моих руках. Это ощущение свободы и возможностей просто опьяняло. Я обменяла две трети награбленного в Гринготтсе и… та кипа бумажек, которую магглы называли деньгами, а я оценивала едва ли выше салфеток, стоила шестьдесят галеонов. Почти целое состояние! В последний день лета Косая аллея была почти пуста, и я не встретила никого из своих знакомых. Возможно, это было и к лучшему, я не знаю, но сейчас мне было бы стыдно, если бы кто-то меня узнал. Я изменила себя до неузнаваемости — в нескольких магазинах меня приняли за первокурсницу, и это, наверное, было даже к лучшему. Жизнь… практически началась заново. Новая палочка из ольхи и перьев грифона обошлась всего в четверть моих денег, а на мантии и товары к школе ушло едва ли больше десяти галеонов. Простой одежды я успела купить в Лондоне и, сняв комнату в Дырявом Котле, заснула ещё до заката. Это был… сложный день. И неимоверно сложное лето. *** Гудок Хогвартс-экспресса оглушил меня на несколько секунд. Глаза защипало от слёз и от волнения перехватило дыхание. Я… смогла пережить это лето. Наверное, это называется счастьем.