Cassiopeia

Туман. Мрак. Сырость. Три константы, вошедшие в удивительный контраст с палящим египетским солнцем. Сырой ветер вместо песчаных бурь и мутные лужи вместо бирюзового тёплого моря. Лето 1993 года выдалось самым холодным из всех, что запомнила за свою жизнь Кассиопея. В доме Уизли несколько раз за лето — и это совсем несмешная шутка — топился камин, от ветра скрипели дощатые стены достроенных последними этажей, а упырь на чердаке вошёл в унисон с воющей последние несколько часов бурей. Близился август. Стопка газет, собравшихся на крыльце за несколько недель, возвышалась теперь на столике в гостиной. Каждый, проходивший мимо неё, ускорял шаг и старался отвести взгляд. Но каждый смотрел. Выпуск за июнь 1993 года лежал поверх новых газет, каждый раз оказываясь выше нового выпуска, который неизменно приносила дежурная сова. Никто не признался бы, что брал его в руки. Но каждый читал. Сириус Блэк скалился на заглавной странице совершенно бешено и безумно, вот только даже на чёрно-белом снимке его глаза казались настолько яркими, что никто не сомневался в их цвете. Потому что такие же глаза смотрели на них каждый день. Бесконечно-синие. Глубокие, как океан. Кассиопея всегда проходила мимо газеты медленно и всегда закрывала глаза. Потому, что иначе она бы смотрела. Потому, что это и так было больно. Потому, что она запомнила это фото до малейшей черты. Первую неделю она приходила сюда, вниз, каждую ночь. Брала газету и выходила на крыльцо, сырое от тумана и частых дождей, а после шла через высокие камыши к пруду. Как будто подсознательно отторгала уют. Как будто хотела представить себе Азкабан. Она запомнила это фото наизусть. Она… хотела видеть отца не таким. Без этой бессильной ярости, с которой он сжимает свой номер, без оскала и немого крика, застывшего безмолвной нотой на снимке. Что он кричал? Что? Что?.. Что ты хотел сказать им, отец? У Сириуса глаза пронзительно-синие, и это видно даже на чёрно-белом снимке. Кассиопея смотрит в них едва не часами, пытается поймать его взгляд, понять и почувствовать то, что чувствует он. У Сириуса глаза светлые и почти кристальные. В таких глазах невозможно скрыть ложь. В них нет ни злости, ни пелены ярости. Это не затуманенные глаза убийцы, это не блуждающий взгляд маньяков, это не пустой взор пойманного преступника. В этих глазах столько жизни, что это захлёстывает. Я не слышу тебя. На бумаге от её пальцев — вмятины и следы, но никто не увидит их, потому что все смотрят сквозь. Где ты теперь? Кассиопея выходит к озеру каждую ночь, и это стало настолько привычным, что однажды она просыпается у воды. И совсем не помнит, как дошла до неё — только видит, как босыми ногами по щиколотки в холодной воде, и как туман стелется над озером, подползает к ногам и тает, едва касаясь влажным облаком её разбитых колен. Отец? Она возвращается в дом и молчит. Несколько дней притворяется, что всё снова в порядке, пишет эссе по рунам и неосознанно вспоминает символы на номере узника Блэка. Гебо. Альгиз. Той ночью она просыпается от плеска и крика, и первое чувство — холод. Рубашка мокрая до груди, ноги сводит от холода и её, отчего-то, трусит. Руки Фреда горячие, они почти обжигают, когда он прижимает её себе — от его длинных пальцев останутся синяки — и вытаскивает из воды. У Фреда руки трясутся от нервов и холода, а может, это Касси трясётся в его руках, он доносит её до комнаты и роняет на кровать так резко, что под Кас — лёгкой до ужаса Кас — с треском ломается балка кровати. Промокшая рубашка летит на пол без пререканий и лишних слов, у Касси мурашки по всей коже, и длинные волосы мокрые на концах — единственное, что скрывает её наготу. Джордж понимает брата без слов — с полувзгляда — хватает полотенце со спинки кровати и растирает бледную, ледяную кожу так, что та вскоре краснеет. Фред уносится вниз, гремит посуда, свистит чайник… Кассиопея сидит совершенно бездумно и потерянным взглядом смотрит на них. Кружка чая пляшет в её дрожащих руках, и Фред, придерживая за подбородок, почти вливает горячий чай в её рот, обжигая бледные губы. На впалых щеках румянец кажется до безумия ярким. — Зачем ты это сделала? — Я спала. — Ты что-то помнишь? — Мне снился отец. Глаза у неё влажные и блестят, но слёз нет. Фред закутывает её в одеяло, как в кокон, и, обнимая, ложится рядом. Касси жмётся к нему, как котёнок, и утыкается холодным носом в ямку между ключицами. До дрожи. — Засыпай. Я рядом. — Пожалуйста, не дай мне уйти. — Я не отпущу тебя, обещаю. По небу багровыми красками разливается яркий рассвет. В утреннем выпуске расскажут, что этой ночью беглый преступник Сириус Блэк был замечен в Оттери-Сент-Кечпоул, и Кассиопея выронит из рук кружку. — Что с тобой, милая? — Ничего, миссис Уизли. Голова закружилась. — Ох, наверное, ты плохо спала? Давай ты побудешь дома, пока мы сходим на Косую Аллею, милая? — Да, мэм. Думаю, так будет лучше. Спасибо. Июньский выпуск снова ляжет поверх нового, датированного двадцать третьим августа. Сириус Блэк оскалится в немом крике. Я слышу. Никто ничего не расскажет. Никто. Ничего. Никому. Отец?