Cassiopeia

Август сложил крылья и упал вниз, касаясь ногами промёрзлой земли. Разваленный старый дом был занесён снегом, как и всё на многие мили вокруг. Кас, погладив фестрала по загривку, спешилась и медленно подошла к широкой каменной лестнице. Утром близнецы уехали в Нору — Кас, отчаянно избегая приглашения, ушла из замка, едва посветлело небо. Ей… хотелось побыть одной. Август давно привык отзываться на её голос, слышать его через мили густого леса — и всегда приходил. — Добро пожаловать? Ладонь коснулась шершавого, испещрённого трещинами, мрамора. Красивый старинный особняк замело снегом — он лежал на каменном полу, на широких округлых ступенях мраморной лестницы, ведущей на второй этаж, он забился белым крошевом в узорчатые панно и лепнину на стенах, тонкой коркой инея покрыл узловатый каркас железной люстры и ледяными каплями застыл на осколках хрустальных подвесок. Зима властвовала. Кассиопея, шагая тихо и почти беззвучно в этой звенящей тишине, поднялась наверх и, словно ведомая наваждением, прошла мимо нескольких комнат. До одной двери из светлого дерева — разбитой, прогнившей, разваленной. — Я… дома? Ладонь легла на холодное сырое дерево, и Кас, глубоко вдохнув морозный воздух, толкнула дверь. Белый потёртый паркет, светлые стены крошились, испещрённые тёмными трещинами. Глубокое кресло стояло рядом с детской кроваткой у самого окна. Наверное, единственного целого в этом доме. Небо на миг прояснилось, и солнечный свет проник сквозь пыльные стёкла. Кас судорожно вдохнула и, прислонив ладонь к губам, слабо сжала кожу губами. Свет пробивался через витражные окна из осколков цветного стекла. Разноцветные солнечные зайчики плясали у неё под ногами. Кас, сморгнув выступившие слёзы, подошла и присела в кресло, неуверенно коснувшись рукой иссохшего каркаса кроватки. Лёгкий светлый тюль, переброшенный через неё воздушным балдахином, почти истлел. Светлое одеяло с кружевными оборками, крохотная детская подушка… Серый от пыли и старости плюшевый заяц с длинными ушами. Девушка, словно завороженная, взяла игрушку на руки. Когда-то он был ярко-бирюзовым, теперь же… серый с блеклым оттенком синевы. Кас… помнила его. — Баку… — прошептала она, проводя кончиками пальцев по свалявшемуся меху на длинных ушах. Поджав к себе колени, она обняла зайца и прижалась к нему щекой. — С рождеством, Баку. Я дома.

***

— Фред! Наряди ёлку! — Мама, я Джордж! — Значит, Джордж наряди ёлку! — Гномы закончились! — Мне всё равно! Фред, помоги Джинни развесить фонарики! — Но я не Фред! — Мальчики, хватит меня путать! У меня пирог горит! Рональд! Убери со стола! Чарли, доставай сливочное пиво! Артур, где ты пропадал так долго?! Привычная суета Норы давила совершенно по-новому. Близнецы переглянулись и, вздохнув, с тоской посмотрели на дверь. Кас… её не хватало. Когда она успела стать их семьёй? Стол ломится от еды, все расселись, и только одно место пустует в углу стола. Даже Билл приехал на праздник, вот только… кажется, почти все чувствуют это. Понимают и молчат. Миссис Уизли бросает короткий грустный взгляд на своих сыновей-близнецов и тихо вздыхает. Дочка Доркас, и правда, стала чем-то большим, чем просто подругой детей. — С рождеством! — поднимает бокал Билл и по его загорелому лицу расползается широкая улыбка. — С рождеством! — вторит ему семья, и бокалы с пенным напитком с глухим звоном сталкиваются. Капли воздушной пены падают на рождественский пуддинг, Джинни смеётся, глядя на то, как у Чарли от пива на лице остались усы. Рон притягивает к себе блюдо с мясом, а мистер и миссис Уизли с улыбкой чокаются рюмками с огневиски. Близнецы пьют на брудершафт и со звоном опускают бокалы на стол. В семье Уизли рождество. Гном на нелепо наряжённой ёлке прожигает людей полным искренней ненависти взглядом, размахивая блестящими ангельскими крылышками.

***

Гарри повёл плечом, сбрасывая мантию. В гостиной он был один — и, сев на одно из кресел, что было ближе всех к горячему камину, парень раскрыл карту и посмотрел на пустые коридоры. Вот, топчется в своей каморке смотритель Филч. Вон, в подземелья спускается Северус Снейп. Чуть дальше от него Миневра МакГонагалл, наоборот, заходит в Большой Зал, где собралось чуть больше дюжины человек. Вон, в одной из ниш Диггори обнимает девочку со странным именем Чжоу, а чуть дальше несколько человек расселись возле ёлки. Гарри сидит в пустой гостиной факультета. Питера Петтигрю нет на карте. Живоглот, которого Гермиона оставила в замке, почти сочувственно смотрит на парня и забирается ему на колени, мурча, как трактор. Колокол пробивает первый удар. — С рождеством, — тихо усмехается Гарри, поглаживая книззла по рыжему меху. Кот мурчит и утыкается носом в сложенную карту. В камине горит огонь.

***

Ремус Люпин сидит в Визжащей Хижине и, запрокинув голову, пьёт с горла дешёвый огневиски. Как когда-то давно, когда они собирались здесь вчетвером. Как когда-то, когда все были живы. Колдовской огонь в его ладони пляшет сгустком жёлтого пламени. Оборотни никогда не мёрзнут, но Ремусу холодно — внутри. Трусливый волк в нём поджимает хвост и скулит от боли. — С рождеством… ребята, — сипло выдыхает Люпин, глотая обжигающий алкоголь. Огневиски плещется на дне бутылки. За заколоченными окнами белыми хлопьями кружится снег.

***

Сириус Блэк сидит у костра, протягивая к нему замёрзшие руки. Огонь ласкает ладони, бросая светлые блики на усталое лицо мужчины. В синих глазах плещется тоска и боль. Крыса прячется. Эта крыса всегда умела скрываться. Сириус закрывает глаза, и на миг, словно вживую, видит искажённое испугом девичье лицо. Вспоминает, как через рукоять почувствовал, как клинок полоснул по шее девчонки, как кровь брызнула на опустевший портрет, как он зажимал её ладонью глубокий порез на шее. Она… он словно увидел призрака. Знакомые до боли, до одури черты лица — только он не мог вспомнить, чьи. Дементоры забрали сотни моментов его жизни, оставив лишь тяжёлую, давящую пустоту в груди. Бутылка с обыкновенным магловским алкоголем легла в ладонь. Пробка выстрелила в каменный свод тоннеля и брызги шампанского щекотно скользнули по руке. Как… как шестнадцать лет назад. — Огневиски такой горький… Голос у девушки низкий и хриплый, но ему он кажется бесконечно-мягким. В этой безумной войне, которая не давала опомниться, этот голос казался ему приятным и почти успокаивающим. — Я больше люблю бурбон, — выдыхает Сириус, тряхнув длинными волосами и широко ухмыльнувшись. — А вы, леди? — Шампанское. Оно всегда напоминало мне о праздниках, — задумчиво тянет девушка. — Мы пили его с семьёй каждое рождество. — А сейчас? — А сейчас у меня нет семьи. Идея увести с праздника одного из взрослых наблюдателей тогда казалась смешной проказой. Тем более, выпить с членом самого Ордена Феникса? Школьнику? Это ведь небывалый престиж! Только… теперь ему так не казалось. Может, виной тому выпитый на балу алкоголь, а может, их танец повлёк за собой… что-то? В нём как будто загорелся огонь. — Хочешь, я ненадолго стану твоей семьёй, и мы выпьем шампанского за это рождество? — Хочу, — вдруг выдыхает девушка. Бежать по снегу взявшись за руки, к границе аппарации, и аппарировать в маггловский Лондон совсем не кажется безрассудным. Вдыхая морозный воздух полными лёгкими, танцуя под снегопадом, открывая на мостовой бутылку простого маггловского шампанского… он чувствует себя бесконечно счастливым. Сириус вздрагивает. Это воспоминание когда-то было его первым патронусом. Вспоминая, он словно проживает ту ночь заново — в промёрзлом тоннеле вкус шампанского кажется таким же сладким. Он сжимает горлышко бутылки и грустно усмехается, салютуя бутылкой яркому пламени. — С рождеством, Доркас...