Cassiopeia

Фамилию Блэк успевают задеть в каждой статье каждой газеты. Кажется, о Сириусе пишут даже в колонке о гербологии, где-то между свойствами арктического цепня и вареньем из волчьей ягоды. Самого Блэка никто не видел. «Возможно, он и сам не успел услышать о своём оправдании» — так успевает подумать Кас, когда Спиннет в очередной раз косо смотрит на летящих мимо сов и отказывается понимать, почему мистер Блэк не напишет дочери. «Вероятно, собаки не читают газет» — пожимает она плечами, когда близнецы задают ей этот вопрос, и смотрит на них таким взглядом, что тема становится безоговорочно закрыта. Для всех, включая саму Кассиопею. На самом деле, это действительно сложно. Несмотря на то, что она уже прожила без отца полных шестнадцать лет, несмотря на то, что привыкла жить без родителей, ей вдруг стало его нехватать. Как можно тосковать по тому, чего у тебя никогда не было? Ожидание становится невыносимым.

***

— Ты как себя чувствуешь? — голос у Фреда ломается, одновременно звонкий и хриплый он кажется немного смешным. — Выглядишь неважно, — держа спину подчёркнуто прямо, Джордж демонстративно не оборачивается к сидящей за его спиной подруге. — Паршиво, если честно, — бурчит Кас, глядя на исписанный пергамент каким-то рассредоточенным взглядом. Сегодня последний экзамен СОВ, Астрономия, и сдавать её не хотел никто. В Большом зале вместо четырёх факультетских столов стояли парты в те же четыре длинных ряда. Письменная часть экзамена шла с полуночи до часу. И сейчас подходила к концу. Кассиопея, задумавшись о бестактности судьбы, рисовала созвездие Большого Пса в самом углу своего листа. Самая яркая звезда созвездия — Сириус, и перо едва не проткнуло пергамент. Фред подозрительно счастлив своим вариантом и с каким-то отрешённым видом пишет о созвездии Кассиопеи, вырисовывая пресловутую букву W под угловатым почерком. У Джорджа — созвездие, избитое всеми астрологами. Близнецы. Он честно пишет, что ни черта не учил и не помнит об этих звёздах, потому что таких совпадений просто не должно быть. Только рисует угловатых человечков, держащихся за руки — одно из немногих созвездий, названных весьма очевидно — и едва воздерживается от того, чтобы не пририсовать между ними фигуру Касси. Это бы было логично. И это, определённо, было бы смешной шуткой, если бы у преподавателей осталось ещё чувство юмора. — Экзамен окончен, отложите перья, — голос экзаменатора звонкий и звучный, его слышно в огромном зале удивительно чётко. Кас вздрагивает и перо выпадает у неё из руки. Такой же голос был у Вальбурги, и это почти вызывает дрожь. Листы пергамента выскальзывают из-под ладоней, и кто-то, кажется, Джордан, тихо поминает Мерлина и прижимает губами порез, оставленный бумагой на пальцах. — Прошу всех проследовать на Астрономическую башню для сдачи практической части экзамена. Вас вызовут в том порядке, в котором вы пять лет назад прошли распределение. Когда они выходят из зала, Фред почти по-привычке приобнимает Касси за плечи и, прижав к себе, быстро целует в макушку. — У меня было твоё созвездие, — улыбается он. — А у меня — Большой Пёс, — хмуро отзывается она. — Сложно быть Блэком — звёздное небо становится родословной. Фред как-то глухо усмехается и смотрит на Джорджа — тот только странно приподнимает брови и пожимает плечами. Кас шаркает ногами по мраморным ступеням и молчит. — Ты завтра едешь с нами? — несколько пролётов спустя, наконец, решается спросить Джордж, и Блэк странно замирает на мгновение. — Я так понимаю, это значит нет? — медленно тянет Фред, обгоняя её на шаг и пытаясь заглянуть в глаза. Кас опускает голову и смотрит строго перед собой. Она не может им этого сказать. Только не им. — У меня есть свои планы, — отрешённо улыбается она, подняв глаза на Фреда и поймав его взгляд. — Нужно побывать в Лондоне, пройтись по магазинам, к Горбину не мешало бы заглянуть, и ещё я хочу попробовать найти дом дяди. Этим летом будет три полнолуния. Она… не может так рисковать. — Ты опять собралась одна в Лютный?! — К дяде? Ты вспомнила адрес? Близнецы такие одинаковые и, временами, такие разные. — Мне ничего не грозит у Горбина, ему моя смерть невыгодна, — тихо отвечает Кас, одной из первых подходя к винтовой лестнице, ведущей на площадку. — А дом… У него нет адреса. Дорогу к нему можно только вспомнить. Да и… Западный Уэльс не такой большой, каким кажется. — А отец? — Ты разве не хотела провести лето с ним? — Если он захочет встретиться, совы всегда смогут меня найти, — как-то отрешённо пожимает плечами Блэк. — Да и… Знаешь, мне кажется, что он ждёт меня там.

***

В Лондоне душно и пыльно. Горбин радуется встрече с клиентом, как безумный учёный и рассматривает товар таким взглядом, с каким верующие смотрели бы на крест господнего сына. В барах всегда жарко и воняет табачным дымом. Там алкоголь льётся рекой и от громкой музыки почти закладывает уши — обострившийся слух режет от шума. Динамик в одной из колонок хрипит, в другой — срывается на высокий писк, вот только люди не слышат этого. Курят. Танцуют. Пьют. Кас останавливается в таких каждый вечер, напивается, несколько раз говорит о жизни с барменом и иногда даже получает совет. Она скитается по Корнуоллу уже третью неделю, пьёт, как драккл, но с каждым разом трезвеет быстрее. Кровь становится горячее. На чёрном небе растёт луна.

***

Труро — единственный город графства, в котором на улицах стоят телефонные будки. Кас помнит наизусть только один номер. «Алло» «Это я» «Кас? Кас, чёрт возьми, где ты? До тебя не долетают совы!» «Долетают. Я шлю их к чёрту». «Что с тобой?» «Нет настроения разговаривать» «Но ты же зачем-то звонишь мне». «Да. Передай ребятам, что я в порядке» «Сириус писал мне» «Я рада» «Он ищет тебя» «Я сама найду его» «Кас, что ты задумала?» «Я не знаю» «Ты нашла дом?» «Нет. Ищу» «Но…» «Это всё. Я позвоню тебе» «Кас! Кас, ты…» Трубка ударяет по аппарату с глухим треском. На той стороне провода — одни гудки, и Гарри до боли в ладони сжимает трубку. Зажимает пальцем клавишу в разъёме и медленно набирает другой номер. «Да?» «Кас звонила. Она ничего не нашла. Понятия не имею, что с ней, но что-то не так. Хедвиг полетит к Сириусу, отправь сову Уизли. Кас просила соврать, что она в порядке» «Мне написать им правду?» «Поступай, как считаешь нужным» Гарри кладёт трубку раньше, чем Гермиона успевает ответить. Частые гудки — всё, что осталось от голоса друга, и девушка, судорожно вдохнув, тянется к блокноту. В её доме он всегда лежит на одной с телефоном тумбе — у Грейнджеров всегда всё под рукой. Всё должно быть предусмотрено. Клетка с совой у них в гостиной — и крохотное окошко для неё всегда приоткрыто. Маленький сычик летает удивительно быстро, и уже к вечеру Фред с Джорджем склоняются над коротким письмом. «Касси звонила Гарри. Дом ещё не нашла, но не сдаётся. Она в порядке. Ходит по маггловским городам, поэтому просит обойтись без сов. Обещала позвонить, если будут новости» — почерк у Гермионы округлый и аккуратный, понятный с первого взгляда, но братья перечитывают строки несколько раз. Хэдвиг бросает письмо в протянутую к ней руку и, взмахнув крыльями, садится на край разваленного крыльца. В Нортрумберланде даже в июне холодно и дождливо, и ветер с моря не даёт забыть Азкабан. До него отсюда всего дюжина миль. Только Медоуз могли построить дом в таком месте. У Гарри почерк косой и угловатый, буквы словно лежат друг на друге, и разбирать слова становится сложно. Сириус перечитывает письмо несколько раз, прежде чем узнаёт каждое слово. «Сириус, ты просил написать, если я узнаю что-то о Кас. Она звонила мне сегодня. Сейчас она всё ещё в Западном Уэльсе, наверное, в Труто (я смотрел в справочнике, в Корнуэлле только там есть телефонные автоматы), ищет дом своего дяди. Кажется, его звали Альфред или Альфард, я плохо помню. Он воспитывал её в детстве, если тебе интересно» Сириус усмехается уголком губ и сжимает исписанный клетчатый лист. «У неё паршивое настроение, но она просила соврать, что всё хорошо. Кажется, её что-то беспокоит, но Кас никогда не признается в таком. Она сказала, что сама найдёт тебя, когда разберётся со всем. Надеюсь, ты поймёшь, что с ней, потому что я в этом бессилен, Бродяга» Хэдвиг смотрит на него своими огромными глазами так, словно насмехается над человеком и, взмахнув широкими белыми крыльями, улетает. Сириус встряхивает головой, откидывая упавшие на лицо пряди, мокрые от дождя. Он был на Гриммо. Он отыскал дом Доркас. Он извёл несколько сов. А она всё равно оказалась на шаг впереди и на сотни миль дальше. «Сама найдёт» — драккл, как же это… знакомо. Как это похоже на него самого. Сколько бы его не звали, где бы ни искали, он всегда приходил сам. Не раньше, чем захочет этого. Поганая своевольность. «Никогда не признается» — в этом угадывалась Доркас. Не рассказала о беременности. Умолчала о дочери. Не попросила помощи, зная, что идёт на смерть. Всегда всё решала сама. Скрытная до одури и зубовного скрежета. Если Касси смогла собрать в себе их черты… она удивительна.

***

В Корнуэлле длинные скалистые берега, безлюдные настолько, насколько может быть безлюдным океанское побережье. Кас выходит к самому морю, зная, что не сможет убежать от самой себя. Последние несколько часов её кровь едва не кипит. От жара сложно дышать, кости ломит и судорогой сводит запястья. Кажется, её трусит, она дрожит так, что зубы стучат друг о друга. Кровь оборотня почти выжигает её изнутри. Это… чем-то похоже на отсечение. Жар. И боль. Кровь закипает в жилах, стучит в ушах и сердце грохочет так, словно готово раскрошить свою костяную клетку. Последние лучи солнца огненным маревом тают на небе и над морем наполняется белым светом лунный шар. Дорожка света, начавшись на горизонте, касается волн у самого берега, и Кас кажется, что она долетает до её кожи с брызгами воды. Она… готова. Сейчас. Кас поднимает взгляд на луну — и воздух от боли вышибает из лёгких. Она падает на колени, разбивает их об острые камни, и дугой прогибается, касаясь лопатками камней. Вжимается затылком в твёрдые скалы и, не сдерживаясь, кричит от боли. Кости словно вырываются из суставов, ломаются, крошатся, впиваются осколками в кожу. Она извивается на камнях. Дёсны и пальцы словно вспарывает лезвием — и острые когти царапают гладкий камень, Кас почти чувствует, как зрачок на миг сжимается и расслабляется — и мир становится удивительно чётким. Кожа грубеет и кости крепнут. Она настолько привыкла менять своё тело, что чувствует всё. Каждую мельчайшую черту. Пальцы вытягиваются и ладони становятся шире. Волосы — жестче, твёрже кости, глубже дыхание. Она чувствует, как тело начинает вытягиваться и не хочет этого. Запрещает. И… тело слушается. Тело слушается метаморфа настолько, что ей удаётся остановиться. Луна кажется удивительно красивой. Из горла невольно вырывается долгий, протяжный вой, и Кас медленно поднимается на ноги. Вдыхает солёный запах моря — он пахнет устрицами, водорослями и, кажется, чайками. Блэк отрывает взгляд от луны и смотрит на себя. Касается длинными пальцами с отросшими когтями губ и чувствует под ними несколько крупных клыков. Но её кожа — гладкая. Её силуэт — тот же. Её тело — не изменилось. Кас глубоко вдыхает воздух и, чуть прикрыв глаза, словно пытается сосредоточиться. Звериные когти медленно втягиваются в кожу и на узких, человеческих руках остаются небольшие овальные ногти. Она не стала волком. Она может контролировать это. Геном метаморфа оказался сильнее гена оборотня. Но свежий ветер опьяняет сознание сильнее крепкого алкоголя, и Кас неожиданно для самой себя понимает, чего она хочет. Она срывается с места и, перескочив несколько футов одним прыжком, бежит на пустырь. Морской ветер подгоняет в спину, высокая полевая трава щекочет голую кожу на ногах, сердце стучит, словно бешеное. Эйфория. Драйв. Вот — всё, что она чувствует. Бежать. Просто бежать, чувствовать каждую клеточку своего тела, осознавать каждое плавное движение сильных мышц, ловить ладонями ветер. Вдыхать воздух полными лёгкими. Смотреть на яркую луну и кричать от восторга. Крик вырывается звонким воем из её груди. Это чувство стоит страха, стоит всей боли, что приносит ей превращение, стоит рваного шрама от волчьих клыков. Она может подавить превращение. Но отказываться от той бесконечной свободы, что дарит ей лунный свет… Она не захочет. Яркий свет серебрится на гладкой коже. Кас запрокидывает голову и смеётся. До рассвета чуть больше пяти часов.