Cassiopeia

У тебя нет дома, если тебе некуда идти. © Green Day, "Litte Girl"

В Сент-Айвс белые песчаные пляжи и тёплая бухта. Вода в море лазурная и прозрачная, и поначалу Кас кажется, что она прошлой ночью случайно сбежала во Францию. Домики маленькие и удивительно разноцветные — этот город давно назвали своим домом все художники Англии — и сам город кажется нарисованным. Здесь Кас оказывается в последней неделе июля. Полнолуние — второе в её жизни — приводит её на широкое побережье, похожее на узкий полумесяц, на самом конце которого высится холм. Земля там поросла ароматным розмарином и хрупкими суккулентами, которые крошатся под её ногами. Там, на самом верху холма, стоит коттедж, сложенный из белоснежных досок. Багровые листья дикого винограда вьются по крыльцу и самой восточной стене, обращённой к городу, ползут на широкий балкон второго этажа и цепляются за первые черепицы крыши. Кас на миг замирает и, вдохнув глубже солёный морской воздух, нажимает на ручку двери. Тихий щелчок замка, скрип половиц под ногами. В доме тепло и сухо, невесомая пыль парит в воздухе, и солнечный свет, пронзая лучами воздух, заставляет её блестеть золотой пылью. Светлые занавески идут волной от первого за долгие годы порыва ветра… И дом словно делает первый вдох. Как будто просыпается — он не погиб, как дом матери, он не стал холодными руинами. За широким окном в гостиной сверкает под солнцем бирюзовая гладь залива, в глубоком диванчике набросаны лоскутные подушки и через узловатое плетёное кресло переброшен клетчатый плед. Дядюшкин плед. На низком деревянном столике — корзина с иссушенным виноградом, пожелтевшая газета и очки в тонкой золотистой оправе. Дядюшка Альфард всегда надевал их, когда садился читать у камина. Под округлой ножкой кресла-качалки стоят посеревшие от старости тапки, дрова в камине, погасшие несколько лет назад, посветлели под слоем пыли. На полках — множество книг и несколько рамок со старыми фотографиями. У дядюшки был фотоаппарат. Он часто фотографировал на него. «Колдофото, Касси, запоминает несколько секунд жизни. Оно сохраняет на годы улыбку и жесты, первые шаги детей, лёгкие па какого-то вальса… В этом, конечно, есть что-то прекрасное…» — однажды сказал он внучке. — «А вот магглы научились останавливать только мгновение. Падение звезды за секунду до того, как она растает в чернильном небе, блеск в глазах, когда человек оборачивается на зов… Мне так нравится, как фотография ловит момент, перед тем как он исчезнет. Эта сила останавливать время — она совершенна». На одном из фото маленькая девочка, улыбаясь совершенно радостно, держала в руках большую ракушку — а за её спиной поднималась небольшая волна. Всего секунда — и её накроет с головы до ног, и она станет похожа на промокшего воробья, нахмурится и обиженно засопит, обидевшись на бесстыдное море, но фотография на каминной полке остановила время мгновением раньше. Рядом, в другой рамке, дядюшка Альфард сидит в своём кресле — на коленях у него лежит плед, а в руках — газета. Тонкая оправа очков немного покосилась от времени и чуть съехала на нос, и тёмные глаза дядюшки смотрят поверх них. В них горит тот самый тёплый огонь, в уголках глаз — паутины морщинок, какие часто бывают у тех, кто любит улыбаться. Кожа у него всегда была тёмной от солнца и сухой от морского ветра, и в порту дядюшку часто могли назвать моряком. На фотографии он совсем чуть-чуть улыбается краешком губ, и совсем иначе — глазами. У него всегда были очень добрые глаза — добрее, чем у всех, кого она знала. — Привет, дядюшка, — Кассиопея подходит ближе. Проводит ладонью по изгибу его кресла, касается пальцами колючего пледа. Смотрит на фото, стоящее в рамке. Человек на нём не сможет улыбнуться или махнуть ей рукой, подмигнуть, чуть склонив голову на плечо, не сможет нахмурить брови так, чтобы между ними залегла небольшая морщинка — но в том остановившемся мгновении, он словно рад её видеть. Спустя столько лет с той секунды, когда маленькая Касси нажала на круглую кнопку и яркая вспышка на миг ослепила даже её, он снова — всё так же — рад её видеть. — Я скучала по тебе. Этот портрет не ответит ей, но этого и не нужно. Блэк горько усмехается, поджимая губы и, словно сглотнув ком в горле, вдруг тихо смеётся. Радость на грани боли. Тяжёлая сумка падает на пол, и пыль кружит в воздухе золотым вихрем. Ступени округлой лестницы тихо скрипят под ногами — а наверху всё осталось прежним. Спальня дядюшки Альфарда, гардероб, ванная комната и — самая последняя — её. Те же невесомые синие занавески, то же бесконечное море за мутным от пыли стеклом, то же лоскутное одеяло, наброшенное на широкую кровать. Мягкие игрушки разбросаны по подоконнику и письменному столу, старые перья, детские сказки, энциклопедия и карта мира, нарисованная чёрной тушью на стене в изголовье кровати. Серебристые булавки в нескольких городах Англии и, где ими приколоты крохотные фотографии, и несколько, рассыпанных по всему миру. Испания, Италия, Франция, Турция, Индия, Канада, Австралия и Мадагаскар, Перу, Чили и Аргентина — и, через тонкий перешеек пролива Дрейка, одна крошечная булавка на льдах Антарктиды. Кас, словно под наваждением, берёт несколько булавок из крохотного мешочка в самом углу карты и ставит их на землях Египта и Марокко, улыбаясь самым краешком губ. Это была карта Альфарда — Блэка, исколесившего почти весь мир. Почти… — Дядюшка… — шепчет она, приложив ладонь к карте. На той отмечен каждый из семи континентов. — Я сделала это. Последний, седьмой. Сахара почти такая же, какой ты её представлял, дядюшка. Мы… теперь мы увидели весь мир. В лучах заходящего солнца комната кажется оранжево-красной. Кассиопея стирает с глаз слёзы и, раскинув в стороны руки, падает на свою кровать. На потолке наливается светом зачарованный Млечный Путь. — Я вернулась домой.