Cassiopeia

Придя домой, Кассиопея поставила на плиту чайник и сразу ушла в ванную, откуда буквально в ту же минуту послышался шум воды. Сириус как-то нелепо упал в кресло, нервно положив локти на подлокотники, и покачал головой. — Она такая взрослая, — вздохнул Сириус. — Вы оба взрослые. — Она притворяется взрослой, — тихо ответил Гарри, взяв со стола сложенную бумажку, о которой девушка совершенно забыла днём. — Сириус… Она показала мне это сегодня. Письмо её мамы. Мне кажется… тебе стоит это прочесть. Рука у Блэка заметно дрогнула, когда он коснулся сложенного письма. Чайник засвистел. Гарри, достав из шкафчика чайничек для заварки и несколько жестяных коробочек с чаем, принялся открывать их по очереди, пытаясь по запаху определить вкус и хоть как-то отвлечь мысли. Синие глаза Сириуса влажно заблестели, и он, прижав ладонь к лицу, сжал скулы, словно пытаясь подавить эмоции. Только взгляд бешено бегал по тексту снова и рука с письмом дрожала. — Доркас… Кас, чёрт возьми, как… — тихо прошептал Блэк, сжав пальцами уголок письма. Она могла уйти с войны — вернуться на родину, в далёкую Америку, где её не коснулась бы война. Могла рассказать ему, чёрт возьми, он бы, может, осел на мель. Не пошёл бы на передовую, не назвался бы ложным хранителем, не погнался бы за Хвостом. Если бы Доркас хоть на мгновение доверилась ему — она могла выжить. Они могли выжить. Он бы, чёрт возьми, женился на ней, хоть в Британии, хоть в Перу, забрал бы свою дочь и смог её вырастить. Но Кас… Кас и её чёртова, присущая только ей, дикая самостоятельность — не говорить никому, решать самой, не просить о помощи — изменили не только её жизнь. Всё могло случиться иначе. Только их… её — не случилось. Они не увидели первых шагов своей дочери, не услышали первых слов, не видели, как она растёт. Он — был в Азкабане, расплачиваясь за собственную глупость. Она — умерла, пытаясь подарить время на спасение другим людям. Которых убили в порту в тот же вечер. Напрасная смерть. Всё в их жизни было напрасным. Чужая война, спасение чужих жизней, чужих семей — словно не было своей. Это почти предательство. И, наверное, почти смешно — спасать чужих людей, забыв о собственном счастье. — Какими мы были глупыми, Кас… — тихо, на выдохе прошептал Блэк, отложив старое письмо на пожелтевшей бумаге. — Мы всё упустили, милая. Гарри смотрел на него и не находил слов. Он спрятал лицо за жестяной коробкой от чая и чувствовал себя здесь бесконечно, преступно лишним. Заливая чаинки кипятком, он оглянулся на Сириуса через плечо. Интересно, если бы Блэк узнал это в Азкабане… убили бы его эти мысли?

***

Кассиопея вышла из душа и, завернувшись в большой махровый халат, который ей за бесценок продали на местном базаре, вдохнула воздух. Бергамот перебивал все запахи — резкий и свежий, кислый, немного горький — он буквально приводил в чувства. Гарри стоял на кухне, обхватив кружку с чаем и словно грея об неё руки. Рыжие отсветы плясали по мебели и стенам, и, подойдя ближе, Кас увидела, как Сириус разводит в камине огонь. В одно мгновение стало так уютно, словно они не шли полчаса под холодным проливным дождём. — Я сделал тебе ягодный, — совершенно обыденно, словно говорит это ей каждый день, — тебе сколько сахара? — Три, — как-то надломленно ответила Кас. — Значит, я угадал, — улыбнулся Поттер и, протянув ей кружку. — Схожу в душ, там есть полотенце? — Моё устроит? Я ещё не покупала. — Да, конечно. Иди к огню, ты дрожишь. «Это от нервов, Гарри» — хочет ответить Кас, но только сжимает руки на кружке и вдыхает аромат шиповника и малины. «Смелее, Кас» — хочет сказать Гарри, но вместо этого уходит наверх и, закрывая дверь на щеколду, становится под горячую воду. Им нужно дать время. Хотя бы час за эти шестнадцать лет. Им обоим это действительно нужно.

***

Кас садится на ковёр у огня и, спрятав лицо за кружкой, тянет худые ноги к огню. Сириус сидит рядом, вороша кочергой поленья, чтобы те разгорелись сильнее. Тишина в этот раз совсем не гнетущая, а какая-то… почти уютная. — Ты не представляешь, как я рад, что ты есть. От его голоса всё внутри замирает, и Кас на миг вздрагивает, нервно отпив чай так, если бы в кружке вместо него был виски. — Я правда так похожа на Беллатрикс? — совершенно неожиданно язвит она, поднимая взгляд. Сириус смотрит на огонь. — Да. И на Регулуса. И на меня, — словно перечисляет он. — Все Блэки похожи… Камера Беллатрикс была напротив моей, и я тогда в каждом лице видел её… Но сейчас… Сейчас ты похожа на Доркас. — Какой она была? — вдруг спрашивает Кас немного дрогнувшим голосом. Сириус думает несколько долгих, растянувшихся в вечность, секунд, и отвечает глухим голосом: — Яркой. Как ты. И улыбается, глядя на яркий огонь. Кас сжимает в руках кружку чая и тянет ноги к огню. Уютно и тепло. И совсем не от камина.

***

Гарри сидит на лестнице тихо, почти притаившись, и слушает. Время идёт, давно перевалило за полночь, а дождь всё так же стучит по крышам. И поленья трещат в камине. И Блэки внизу разговаривают. Сириус рассказывает о первой встрече с Доркас Медоуз, о бешеном Рождестве, когда они пили шампанское и бежали под снегом. О том, как Доркас сказала, что мечтает станцевать вальс на льду, и Сириус заморозил Темзу, купил у какого-то музыканта гитару и зачаровал её, чтобы станцевать с Доркас под снегом. О том, как они несколько раз встречались после, на собраниях Ордена, как однажды виделись на войне, когда Касси уже родилась, но Сириус не знал об этом. Как нашли в Йоркшире поле маков и Доркас брала в ладони алые лепестки, пуская их по ветру. И говорила, что мак вырастает из капель крови. Как они провели последний день вместе, за несколько месяцев до её гибели. Они никогда не встречались, никогда не жили вместе — они жили войной, борьбой за свободу, до которой Доркас не сумела дожить. И которую Сириус не видел двенадцать лет за решетчатым окном Азкабана. Касси рассказывала ему о дядюшке Альфарде, о больших кораблях и других континентах, о старой гитаре, на которой дядя учил её, такую бестолочь, играть. О ледяных глыбах в море и землях, укрытых до горизонта песком. О доме на Гриммо, о ненавистной флейте и костяных клавишах пианино, о последних днях Вальбурги, об отсечении и о том, как скиталась без памяти по всему западному Уэльсу. О том, как видела цербера и тролля, о том, что в школе был Василиск, но им удалось спастись. О том, как фестрал Август отнёс её к дому матери, и тогда она впервые смогла вспомнить её лицо… Когда Гарри, проснувшись на лестнице, спустился в гостиную, он увидел, как эти двое лежат у догорающего огня на диванных подушках, укрытые старым клетчатым пледом, и спят. Как Сириус обнимает дочку одной рукой — робко, совсем неуверенно, но так… заботливо. И как Кассиопея улыбается во сне.