Cassiopeia

В доме на севере Англии было разрушено всё. Дом был разрушен. Фортепиано осталось. Даже не расстроилось за столько лет, и лак не потрескался от влаги и холода, и клавиши были гладкими и холодными, словно и не порос травой и мхом пол в гостиной, словно потолок не осыпался и не пропускал сквозь широкие трещины дождь. Фортепиано осталось. Кассиопея не помнила до конца, как она здесь оказалась — просто в какой-то момент она проснулась и оказалась здесь, на поросшем мхом мраморном полу, вся грязная и в до безобразия изодранной одежде. Просто ныло от усталости всё тело, и немного кружилась голова. Но… она могла объяснить себе то, что пришла именно сюда. Этот разваленный дом был её тайным местом, особенным, о котором знала только она. Когда-то она пообещала показать этот дом Гарри, но всё откладывала. Сначала — нужно сверить карты, ведь один Август не донесёт двоих, после же всё никак не выбирался удобный день, да и близнецы тоже хотели поехать с ними. Близнецы… Кассиопея поджала губы и, резко повернувшись на скрипнувшем стуле, ударила пальцами по клавишам. Боль от воспоминаний подступила к горлу плотным комом — ни сглотнуть, ни выдохнуть, и от этого заслезились глаза. Всё кончено. Это нельзя продолжать. Хватит притворяться, что она себя контролирует. Это иллюзия, и под ней скрыта опасность. Смертельная опасность. Она не переживёт, если сделает это. Зверь будет ликовать. Зверь будет счастлив. Зверь всегда упивается её болью. Кассиопея чувствует, знает, что тогда наступит конец. Знает, что она погибнет сама, если причинит им вред. Всё кончено. Всё должно быть кончено. Должно, Кас. Понимаешь? Тонкие пальцы бьют по клавишам пианино быстро и сильно — так, как бьётся в груди волчье сердце. Кассиопея вкладывает в каждый удар частицу той бури, что зарождается внутри неё. Ураган становится музыкой в её руках. Звук поднимается вверх, вдоль покрытых трещинами высоких стен, замирает на потолке с осыпавшейся лепниной и падает вниз, накрывая, словно холодным дождём. И пожар, пылающий внутри, медленно гаснет. Кас не открывает глаз, дорожки слёз бегут по щекам. Она поднимает голову, запрокидывает, пытается сглотнуть горький ком и находит клавиши на ощупь. Кончиками пальцев, словно касаясь льда, она успокаивается. Мелодия становится медленнее и тише. Становится чем-то знакомым — она когда-то давно слышала эту песню, но не может вспомнить, о чём она. Пожар угасает. Слёзы высыхают на горячих щеках. Мужчина, замерев в дверях разваленного дома, запускает пальцы в спутанные чёрные волосы и, вздохнув, делает шаг вперёд. Старые пожухлые листья, мелкие камушки и осколки стекла хрустят под подошвами его ботинок, но Кас будто не замечает этого. Перебирает клавиши левой рукой. Правой — сжимает в ладони ворот рубашки Фреда, в которой вчера сбежала из его дома. Тонкая хлопковая ткань в забавную клетку хранит в себе его запах, и это буквально сводит Кассиопею с ума. Это как раздирать только покрывшуюся коркой рану. Маниакальное удовольствие. Кас упивается своей болью, хватается за неё, словно это единственное, что делает её человеком. Сириус замирает в шаге от неё, Кас опускает голову и перебирает клавиши. Он вздыхает и, качнув головой, несколько секунд смотрит, как натягиваются жилки на её пальцах. На мгновение взгляд его теряется и вновь обретает чёткость. — Регулус играл эту песню, — словно не найдя других слов, вдруг говорит он и накрывает своей ладонью тонкую руку дочери. — Каждый раз, когда ему казалось, что жизнь рушится. Звук задрожал на высокой ноте и замер, позволив тишине почти оглушить. — Ты знаешь, о чём она? — тихо спрашивает Кас совершенно осипшим голосом, и Сириус коротко усмехается. — О героях, — и, на мгновение задумавшись, говорит: — Поневоле. О людях, у которых не было выбора, когда началась война. Он написал её лет в пятнадцать. — Ты помнишь слова? — Хочешь сыграть? Кас медленно кивает, и Сириус, отпуская её ладонь, медленно выдыхает. Эта девочка похожа на Регулуса гораздо больше, чем на него самого. Глаза, похожие на глубокий океан… у его брата были такие глаза. Его брат всегда спасал свою душу музыкой, которую Сириус ненавидел в далёком детстве. Превращать свою боль в музыку, говорить о ней, выпускать её — это особое волшебство. И Кас — его Кассиопея — владела им. Она касается пальцами клавиш, и знакомые до боли ноты касаются той раны, что не может зажить долгих пятнадцать лет. Он проговаривает слова, которые невольно выучил наизусть. Слова, которые повторял про себя в Азкабане, словно молитву. Слова, которые помогли ему сохранить веру в то, что когда-нибудь он сможет быть свободен. Кассиопея, услышав их, на миг замирает, сбиваясь с мелодии, и вдруг, словно зачарованная, снова касается клавиш — и начинает петь вместе. Голос у неё удивительно тонкий и нежный, только дрожит и срывается, словно слова причиняют ей настоящую боль. — Я могу слышать твой голос… — эхом повторяет Сириус, когда она доигрывает последние ноты. — Я совсем не помню голос мамы, — вдруг глухо говорит Кас, выбивая ритм мелодии пальцами по деревянному бортику фортепиано. — И увидела её только когда меня пытался выпить дементор. Забавно, правда? — Ничего смешного, — кривит губы Сириус. — Каким был твой брат? — Он похож на тебя. — Про маму ты говорил так же. — Ты повторила черты всех, кого я любил. Кас замолкает на несколько долгих секунд и, вздохнув как-то судорожно, отводит взгляд. Сириус молчит и, прислонившись спиной к стене, запускает ладонь в спутанные волосы, прикрывая глаза. — Раньше я считала эти развалины своим тайным местом. — Если хочешь, я могу уйти. — Не хочу. Разговор снова не клеится, Кас проводит кончиками пальцев по клавишам и перебор высоких нот на миг заглушает пустоту комнаты. Хочется рассказать о том, что болит в груди, хочется поделиться хоть с кем-то своей сломанной жизнью. Шрам от клыков на бедре ноет и болит. Кас перебирает клавиши. Сириус молчит и смотрит на её руки. Хочется поддержать её, сказать что-то, что принято говорить своим детям в таких ситуациях. Хочется дать совет и утешить, но… Но как? — Знаешь, — вдруг говорит он, оторвавшись от стены, и положив ладонь на худое плечо девушки. Кас едва вздрагивает, чуть ссутулившись. — Из меня, правда, совсем никакой отец. И вряд ли я когда-то смогу им стать, прости меня за это. Кассиопея поджимает губы и опускает голову ещё ниже. Сириус вдруг разворачивает её стул так резко, что её ладонь, зацепившись о клавиши, соскальзывает с фортепиано, и странный звук на миг разрывает пустую тишину. Его широкая рука скользит по её плечу и, присев перед ней на корточках, он кладёт руки ей на колени, заглядывая в глаза. И взгляд у него — решительный и ясный. — Но я ещё могу попытаться стать твоим другом. Поднимайся, Касси. Я хочу немного тебя развеселить, и пусть за это меня хоть тысячу раз назовут худшим отцом.

***

Огромный чёрный мотоцикл с рокотом проносится по дороге, и Кас визжит от восторга и странной, неудержимой радости, которая захлёстывает её вместе с прохладным летним ветром. Полупустая бутылка сидра зажата в её руке, которую она вскидывает вверх почти победно. Второй — обхватывает за пояс сидящего впереди Сириуса. Обычный магловский мотоцикл несётся по трассе, рассекая вечернюю мглу, вдалеке горят огни города, Кассиопея смеётся. Сириус вжимает педаль газа до упора и, оглядываясь на девочку, улыбается. Отец из него, может быть, совершенно паршивый, но если он может развеселить свою дочь, то ему и не нужно большего.

***

Яркий солнечный диск багровым пятном горит над морем, и вдалеке уже виднеется холм их дома. Кассиопея спрыгивает с сидения сразу, стоит мотоциклу затормозить, и, размяв немного затекшие ноги, ступает на песок. Сириус отвлекается на несколько секунд, чтобы уменьшить мотоцикл почти до размера брелка и закинуть в карман, но как только он оборачивается, Кас уже по щиколотку в воде, кружится, раскинув в стороны руки, и волосы её вдруг отрастают и становятся почти белыми. И окрашиваются лучами восхода в сотни оттенков солнца. Он подходит ближе, стараясь сохранить хоть немного серьёзности, вот только Кас, чуть приподняв одну ногу и коснувшись ею воды, окатывает его целым облаком брызг. И, не удержав равновесие, опрокидывается в море. Сириус смеётся и поднимает её, взяв за протянутую руку. — Красивый рассвет, правда? — усмехается он, оглянувшись на багровую полосу солнца над горизонтом. — Мокрый, — фыркает Кассиопея, выжимая руками длинные волосы, и уверенно шагает в сторону холма на той стороне бухты. Стопы утопают в мокром песке почти по щиколотку, и тихие волны мягко касаются ног. Сириус идёт рядом, на несколько футов правее, и рассказывает о том, как однажды сбежал с друзьями на море в один из походов в Хогсмид. Кассиопея, выслушав, усмехается и говорит, что переплюнула и прямо из замка улетела на фестрале на самый север. Солнце медленно ползёт по небу и медленно желтеет, теряя багровый оттенок. В ярких лучах сверкают волны, и от этого блеска слепит глаза. Сириус щурится и улыбается, Касси прикрывает ладонью глаза от света и, оглядываясь на него, улыбается широко и радостно. За такую улыбку Сириус, по правде, готов на всё. — Хотела предложить поехать на море, но вспомнила, что мы и так живём на море, — со смущённой улыбкой говорит она, шаркая ногами по накатившей на берег волне. — Мы можем поехать в лес или в горы, — пожимает плечами Сириус. — Кстати, скоро будет всемирный кубок по квиддичу, там должен быть палаточный лагерь на природе. Хочешь? — Не особо, — Касси качает головой и проводит рукой вдоль шеи, перекидывая волосы на одно плечо. — Меня звали туда… — Понял, — не даёт ей закончить Сириус, и вдруг становится хмурым. — Не хочешь их видеть? Кас на миг замирает, но, промолчав, начинает взбираться по каменистому склону холма. — Ты когда-нибудь оказывался в ситуации, когда понимал, что без тебя человеку будет лучше? — медленно проговаривает она почти через минуту, долго подбирая слова. — Да, — сухо соглашается Сириус. — Как ты поступил? — Я ушёл. А потом родилась ты, а я узнал об этом через пятнадцать лет, — хмуро говорит мужчина, поджав губы и немного угрюмо отведя взгляд. — Ясно… — только и сказала Кас, подтянувшись на руках и вскарабкавшись на высокий камень. Сириус посмотрел на блестящие под солнцем волны и втянул носом воздух. К запаху соли и водорослей отчётливо примешивался едкий, опасный запах волка. Запах, который впервые он учуял в маленьком городке графства Суррей. Он мог бы сказать ей многое, если бы знал, что ему говорить. Если бы знал, как начать этот разговор. Но пока… Сириус идёт следом, и от запаха оборотня пёс внутри него сжимается и скулит.