Cassiopeia

Небо ещё было чёрным, когда Кас прокралась по коридорам и вышла из замка. Упавшая длинная трава серебрилась коркой инея, и под каждым её шагом тонкий лёд с хрустом ломался, отдаваясь звоном в ушах. Пока Блэк спускалась по склону, первые лучи солнца багровым всполохом скользнули по верхушкам деревьев, и длинные чёрные тени потянулись от леса вдоль холма. Трава на арене была примятой и опаленной до черноты, и слой сажи виднелся на рассыпанных по склону камнях. Руны исчезли с камней так, словно их писали водой, что испарилась на солнце. Как-то совершенно нелепо всплыли в памяти слова старого призрака, который рассказывал о посланиях, начертанных сорванными стеблями аира, которые гоблины оставляли своим собратам. Сок травы, который таял, как только исчезал свет. Тот самый камень был изумрудным ото мха, словно к нему не прикоснулся огонь. Подойдя ближе, Кассиопея опустилась на колени и приложила ладонь к бороздам. Её длинные тонкие пальцы легли в четыре длинные, глубокие, острые, словно камень вспороло ножом. Она согнула пальцы и потянула ладонь вниз, кончиками пальцев цепляя каменную крошку на дне борозд. След от когтей повторял след от её руки. След от когтей был следом её руки. Кассиопея одёрнула руку так, словно камень обжёг её. В светлых, как вода на мелководье, глазах зрачок сжался до крохотной точки, и слёзы блеснули на кромке века, через мгновение, срываясь с длинных ресниц. Она была тем, кто нарушил круг и выпустил хвосторогу. Это из-за неё Гарри мог умереть. Солнце поднималось над чёрной громадой запретного леса. Кассиопея шатко, словно ноги её были тяжелее свинца, отступила на шаг назад и, опустив голову так, что угольные пряди упали ей на лицо, медленно подняла палочку. "Бомбарда" сорвалось с губ хрипло, словно голос пропал. Камень взорвался со странным, глухим грохотом, и крошево посекло её ноги, оставив длинные узкие борозды на грубой ткани старых джинсов. От огромного валуна осталась только каменная пыль на влажной от снега траве.

***

Сириус давно взял за привычку выходить по утрам на утёс и сидеть там. Сырой морской ветер не пробирал до костей после стылого Азкабана, и даже в декабре ему здесь не было холодно. Варить кофе в турке, выливать его в старую глиняную кружку, самую нелепую, которую он нашёл в буфете, и смотреть, как из воды поднимается багровое солнце. За свою жизнь он видел слишком мало восходов. Сначала всегда просыпал их, а после окно его камеры выходило на север, и солнца не было в его клочке неба. Но теперь... окна дома его дяди выходили на море, над которым всегда поднималось солнце, и это стало самым красивым, что он видел в своей жизни. Кофе грел ладони и горчил на губах, а фестрал, который непонятным образом прибился возле дома и требовал еды, как наглый домашний кот, топтался по иссушенной до соломы траве и пытался перевернуть турку на кухонном столе. Утро было одним из сотни, какие Сириус успел встретить, сидя на краю этого утёса. Багровым от солнца и горьким от кофе в глиняной кружке. Таким же, как и сотни других. Пока облезлая бурая сова не упала Сириусу почти на голову, в панике отхлестав его привязанным к лапе письмом по лицу. Кофе из кружки выплеснулся ему на колени, и мужчина проматерился впервые за несколько недель. Косой почерк короткими строками перечеркнул лист. "Знаешь, в хижине так сложно топить камин... Эту груду досок было бы неплохо спалить. Кажется, я подожгла свой рукав. Смешно, правда? Я нашла здесь какую-то бутылку, а пробка из неё вылетела и пробила доску в потолке. Коньяк был вкуснее. Наверное, не стоило тебе этого говорить, но... Я... я запуталась. Я не знаю, что мне делать. Папа, пожалуйста, помоги мне..." Сириус аппарировал раньше, чем выпавшее из рук письмо упало на землю.