Cassiopeia

— Кассиопея? Почему ты в таком виде и не на балу? Девушка узнала этот голос раньше, чем открыла глаза. Причёсанный так, словно вылил на себя слизь бубонтюбера, он хмурил светлые брови так, что между ними как будто въелась в кожу узенькая морщинка. — Персиваль, ты прекрасно знаешь, что я ненавижу своё полное имя, — тихо проговорила она, касаясь ладонью лица и откидывая назад прилипшие ко лбу пряди. Высокий ворот мантии самого серьёзного Уизли был застёгнут на последнюю пуговицу, из-за чего парень был похож на учителей из девятнадцатого века. На худых щеках среди маленьких бледных веснушек виднелись несколько прыщей и тонкий порез от бритвы. Кассиопея видела всё удивительно чётко, несмотря на то, что мир вокруг неё отвратительно плыл. — Ты не ответила на мой вопрос, — занудливо повторил парень, сделав шаг в сторону и прислонив девушку к широкому поручню лестницы. Та, едва коснувшись бедром холодного мрамора, завела руки за спину и вцепилась в камень так, словно это была её единственная опора. Персиваль Уизли шумно вдохнул и покраснел так, словно на него вылили кипящее зелье. Кассиопея словно бы не замечая этого, запрокинула голову и расслабилась, едва не ложась на поручень, как будто в ней не осталось сил. — Перси… — Касси? Голоса близнецов послышались практически одновременно, их старший брат едва не подпрыгнул на месте. Сама Кассиопея вдруг снова обмякла, бессознательно сползая вдоль поручня, где её подхватил один из младших Уизли, которых Перси никогда не умел различать. Подхватил — и сразу закутал обратно в мантию, которая так неуместно соскользнула с расслабившихся плечей. Персиваль нервно сглотнул, обернувшись к братьям. — Поразительно… — Она потеряла сознание, а ты… — Пялился… — На её… — Тело. Он встрепенулся и вдруг нахохлился, как воробей: — Не на тело! На шрамы! Вы видели? Видели, сколько у неё шрамов? Да у Кеттлберна их было меньше! Близнецы нахмурились и задумчиво переглянулись, словно общались на каком-то совершенно ином, непонятном для остальных, языке. И вдруг снова зло и серьёзно посмотрели на старшего брата, по лицу которого до сих пор шли красные пятна от смущения. Фред вскинул палочку раньше, чем Перси успел это осознать, и слова заклинания слетели с его пересохших от волнения губ удивительно жёстко: — Обливиэйт!

***

Кас спала у него на руках, прижимаясь измазанной в саже щекой к белоснежной рубашке. Удивительно короткие — опаленные огнём — ресницы слабо подрагивали, словно ей сейчас снился сон. На ладонях, словно въевшись в борозды на коже, багровела кровь, а длинные чёрные пряди обломились и осыпались в пальцах Фреда, прикоснувшегося к её волосам. В гостиной Гриффиндора безлюдно и тихо. В душевой — холодно и стыло, и как только горячая вода касается промёрзших камней, пар становится едва не сплошным туманом. Джордж, согнувшись, опускает её на влажный кафель только когда тот нагревается от воды, и осторожно стягивает пропитанную запахом гари и крови мантию. Опирает спящую Кас спиной на перегородку душевой, и, с осязаемой заботой проводит рукой по лиловому пятну на её плече. И смотрит на её раны так, словно представляет себе ту боль. — Я схожу за бадьяном. Не могу смотреть… Ты… — Я справлюсь. Иди. Голос у Фреда твёрже и жестче, но как только брат выходит из душевой, он падает на колени пред ней и закусывает губу так, что под зубами выступает кровь. Он впервые видит её такой. Впервые видит то, что Кассиопея всю жизнь скрывает от них за превращением. Рваные следы от когтей и клыков на бедре, тонкую борозду шрама от клинка на шее, старый шрам на скуле и множество на плечах и руках. Синеющие пятна от ударов проклятого болгарина, алые следы ожогов на коже, почти чёрные следы от его пальцев на её тонкой шее и гарь, гарь, гарь на её коже. Вода течёт к сливу багрово-чёрная, и кожа под мягкой махровой тканью, которую он, кажется, оторвал от халата Джордана, светлеет, как будто через целую вечность. Обожжённые пряди осыпаются в его ладонях, и волосы Кас теперь едва касаются плеч. Он касается её лица нежнее, чем когда-либо и Кассиопея вдруг сквозь сон прижимается к его ладони. Сердце Фреда пропускает сразу несколько ударов и словно падает, и чувство, возникшее внутри, не описать словами...

***

Когда Джордж возвращается с бадьяном и полотенцами, брат встречает его таким взглядом, что в горле становится ком, но сам берет лекарства и льёт их на свежие раны. Джордж присаживается рядом и осторожно втирает в лиловые пятна растёртую калган-траву. Гематомы тают на коже под его пальцами, и это сейчас радует его сильнее, чем можно себе представить. Взглянув на брата, он видит на нём отражение своей улыбки. На бледной коже Кассиопеи исчезают следы боя. И это сейчас важнее всего остального. Важнее её слов, их ссоры и склок, важнее проблем и неясностей. Она жива. Ей становится легче. Это важнее всего.