Человек

      Прижавшись щекой к рассохшейся, перекошенной от времени ставне, Тимми пытался рассмотреть в образовавшуюся между деревянной створкой и рамой щель хотя бы тень движения, хоть что-то, указывающее на наличие внутри… кого-то.       Нет. Ничегошеньки не видно – это плохо. Зато и ничегошеньки не слышно – это хорошо! Может, там и нет никого? Может, и не было.       Чуть более решительно, чем минуту назад, Тим подошел к входной двери и осторожно потянул за ручку. Предательски громкий скрип заставил его замереть на месте, ежась от пробежавшего по коже стада испуганных мурашек. «Здесь никого нет. Здесь никого нет. Никто меня не услышит» – умоляюще долбило в голове. Последняя мысль, впрочем, только добавила паники: Тимми осознал, что сейчас, здесь, ночью, в чужом заброшенном сарае его ДЕЙСТВИТЕЛЬНО никто не услышит, кроме того, кто, возможно, прячется внутри.       - Здесь никого нет, – громко озвучил надежду Тим, с усилием распахивая дверь пошире.       Льющийся в дверной проем свет луны тут же перекрасил чернильные доски пола в мертвенно-бледный, холодными мазками лег на окружающие предметы, обезображивая их до неузнаваемости. Отовсюду из теней скалилось, тянуло кривые уродливые руки угловатое, угрожающее, чудовищное.       Тим прочистил горло, до рези в глазах вглядываясь в дальний конец помещения, полностью терявшийся во мраке. Нужно было дойти до окна, растворить ставни; поискать на стене крючок выключателя... Но рука, будто приклеившись к косяку, никак не желала его отпускать.       - Здесь никого нет! – отчаянно крикнул Тимми в угрожающе подобравшуюся молчаливую темноту и резко, будто в ледяной омут, шагнул в сторону от двери.       Тишина ничего не ответила.       Выключатель, выключатель… Да где же ты?! Тим лихорадочно шарил по стене рукой, будто физически ощущая, как теряет драгоценные секунды. Это было сродни тому особому знанию, которое посещает тебя лишь в ночных кошмарах: ты должен сделать что-то немедленно, прямо сейчас, иначе станет поздно, иначе случится что-то страшное. И ты бежишь, будто в киселе, пытаясь добраться куда-то, но понимаешь, что уже не успеваешь, не успеваешь, и вот тебя настигает То Самое, хватает скрюченными когтистыми пальцами… и ты просыпаешься. Тим ущипнул себя за щеку, на долю секунды понадеявшись, что все это – просто ночной кошмар, и нет никакого сарая, чудовища в темноте, обещания Сью… что вот-вот он проснется в собственной, такой надежной постели, и все станет хорошо. Но конечно, сарай никуда не исчез. И необходимость осмотреть его не исчезла тоже.       Наконец, нащупав уже начавшими дрожать от отчаяния пальцами кнопку выключателя, Тимми зажег спасительный свет.       И едва не заорал, подавив вскрик лишь отчаянно кусая себя за ребро ладони.       На грязном, залитом какой-то дрянью, пыльном полу лежало скрюченное зеленое тело. Огромное зеленое тело.       Осознав себя уже за порогом, Тимми во все глаза пялился на чудовище – Иисусе! Настоящее чудовище!!! – хрипло, с присвистом проталкивая воздух через онемевшие от ужаса легкие. Зеленое нечто без малейших признаков жизни покоилось на полу. Лежало оно как-то неправильно, изломанно, и Тим горячо принялся доказывать самому себе, что живые так не лежат.       Нужно зайти и убедиться в том, что оно мертво. Оно мертво, наверняка. Просто нужно подойти… и убедиться. Скрипнув зубами, Тимми решительно вошел обратно в сарай и, не позволяя себе останавливаться ни на миг, зашагал к неподвижному трупу.       И в этот раз все-таки заорал.       Заверещал, как девчонка, как свинья, которой перерезают глотку, так громко, что его наверняка услышали в другом штате.       Потому что зеленое мертвое чудовище пялилось на Тима звериными янтарными глазами. Молча.

***

      Тим плакал. Впервые за бог знает сколько времени ревел, захлебываясь, размазывая по лицу сопли.       Руки беспомощно сжали шершавый, неровный ствол осины, но вместо поддержки она лишь поскрипывала и царапала ладони высохшей корой.       Никто не поможет. Это нужно сделать одному. Не бежать же сейчас за кем-нибудь из ребят, тем более что бежать-то не близко, а в любой момент могут заявиться временные хозяева-мучители животного (Тим изо всех сил старался думать об ЭТОМ как о необычном животном, потому что раз сказав себе: «Это монстр», он уже не сможет совладать с собой).       Слезы снова обожгли глаза, прокладывая щекотные извилистые дорожки за воротник рубашки.       Лицо горело, а внутри разливалась стылая пустота отчаяния.       Это нужно сделать.       Нужно.       Выскочив, как при пожаре, из сарая, Тимми не удосужился ни выключить свет, ни затворить оставленную нараспашку дверь. Теперь Сид и компания из каждого душу вытрясут, пытаясь выяснить, кто сегодня заявился в их тайник.       Да черт с ним с Сидом! А если оно выберется? А если оно уже идет по следу? Господи, дом Сьюзи – ближе всех!!! Если оно придет за ней?       Тим должен вернуться, должен. Убедиться, что животное по-прежнему на месте, выключить свет, запереть дверь… И больше никогда, никогда не выходить из дому по вечерам.       Медленно, будто лунатик, Тимми направился обратно. Деревья равнодушно переговаривались между собой, шелестя друг другу о чем-то листьями. Ветерок весело играл стеблями уснувших до утра цветов, где-то глубоко в чаще ухали совы. Все жило и получало от жизни искреннее удовольствие. Никому не было дела до Тима, идущего к двери как к собственной виселице.       Тимми преодолел последние ярды, до крови прикусив губу, и решительно сунул голову в дверной проем.       Чудовище (ей-богу, попытки назвать ЭТО зверем были смешны) лежало на том же месте. Казалось, оно ни на дюйм не изменило позы, лишь так напугавшие Тима глаза были сейчас закрыты. Судорожно выдохнув, Тимми потянулся к стене, вслепую нашаривая выключатель.       Ты просто выключишь свет, закроешь дверь и побежишь домой. С чистой совестью.       Рука наконец нащупала кнопку и замерла в нерешительности. Хватаясь за выключатель, как за спасательный круг, Тим никак не мог заставить себя отвести от лежащего на полу тела глаз.       Дышит ли? Может, пока Тимми носился по лесу, обнимаясь с осинами, оно само сдохло?       Вот вроде… Вроде бок слегка шевельнулся, обозначивая дыхание? Или это игра теней? Сам не понимая, что творит, Тим шагнул ближе. И еще ближе. Почему-то вдруг страх, сковывавший его до сих пор… не пропал, но куда-то отступил. Только сейчас, приблизившись, Тим заметил, что черные потеки на полу, в которых лежало тело, были вовсе не следами дизельного топлива или технической смазки, как он посчитал сначала. Какое, интересно, топливо будет размазываться красными следами? О нет, он сотни раз видел подобный оттенок – на заднем дворе, где отец резал скотину. Буро-красные пятна чередовались с какими-то совсем отвратительными на вид (и на запах) лужицами. Тим не позволил себе задуматься об их происхождении.       Он подошел к чудовищу почти вплотную, как загипнотизированный не отводя взгляда от его бока. Вот! Снова шевельнулся! Дышит…       Какое-то шестое чувство заставило Тима перевести взгляд правее – туда, где находилась голова монстра. Для того чтобы вновь встретиться с немигающими желтыми глазами.       Тимми дернулся, но на этот раз не заорал и даже не отбежал. Может, устал бояться, а, может, увиденные на полу… разводы… добавили ему смелости, смешавшись с растущей жалостью. А может, дело было в том, что взгляд чудовища больше не полыхал дикой яростью. Тима передернуло: такой взгляд он уже видел раньше.       Воспоминания сжали голову, просыпались углями в грудной клетке, ледяными пальцами ухватили за плечи.       Глаза – чайно-карие, огромные, немигающие. В них плещется му́ка, тоска, смешанная с мольбой. Терпеливое ожидание.       Спиди был его первым собственным, настоящим конем. И пусть старшие ухмылялись, мол, это всего лишь хафлингер*, а до настоящей лошади тебе, мелочь, еще расти и расти, – Тим был счастлив. Три года счастлив – с восьми до одиннадцати лет… И сам все испортил.       Отец ведь не просто так запрещал гонять по незнакомой местности, но кто же в одиннадцать лет слушается родителей! Спиди всегда был послушной лошадью – никогда не упрямился, легко поднимался в галоп… Кротовья это была нора или кроличья – какая теперь разница? Он не помнит, как кувырком летел из седла, уже забыл, как несколько мучительных, бесконечных секунд пытался вдохнуть – и никак не мог – ставший колючим и вязким воздух. Зато он всю жизнь будет помнить, как хрипел и испуганно бился в его руках сломавший ногу конь. И будет помнить его глаза. Тим гладил красивую, точеную голову, целовал мокрую от собственных слез шерсть и как заведенный шептал всякую чушь: «Потерпи, потерпи… Я сейчас сбегаю за отцом… У него грузовик… Ты потерпи, я тебя с рук кормить буду… Не дам тебя зарезать… Дождись меня, ладно? Только дождись…» Раздавшееся поблизости многоголосое тяфканье, переходящее в визгливый тонкий вой, ответило Тиму вместо лошади: не дождется. Койоты почти никогда не нападали на людей, да и лошадей не трогали – боялись, но беспомощное, раненое животное, не способное ни убежать, ни даже встать и лягнуть в ответ, было для них лакомой добычей. Тимми отчаянно дергал себя за волосы, пытаясь придумать выход… И не находил. Отбить Спиди от стаи голодных хищников он не сможет. В лучшем случае его просто проигнорируют, в худшем – тяпнут, войдя в раж, а то и вовсе сожрут. Тим достал нож, без которого не выходит из дому ни один фермерский ребенок, и просяще, отчаянно посмотрел в глаза другу. «Прости. Прости. Так тебе почти не будет больно. Обещаю». Спиди затих, не мигая глядя в глаза хозяину, и лишь удивленно, почти по-человечески, вскрикнул, когда лезвие перерезало яремную вену. Одну, а потом вторую.       Тим не оставлял друга до тех пор, пока все не закончилось. Не имел права оставлять. Кровь – стекающая по рукам, заливающая одежду, затапливающая с головой – еще долго снилась ему ночами. Но кровь – ничто по сравнению с чувством вины, разъедающим и днем, и ночью. Когда на следующий День рождения отец подарил ему Тандера – настоящего, взрослого, огромного мерина – Тим чуть не расплакался. Отец, кажется, обиделся тогда. Не понял, что сын переживает вовсе не из-за невозможности покататься верхом.       Сейчас Тимми смотрел в глаза зеленого чудовища и видел перед собой Спиди. Иисусе, ему же тоже больно! И страшно. И тоскливо… Вдруг вспомнились слова, которые он, не подумав, бросил ребятам: «И если живое, добью». Абстрактные тогда, сейчас они стали реальными, живыми, превратились в давящую необходимость. Что ж… Это в любом случае лучше, чем оставлять его на растерзание Сиду и компании. Тим достал нож. Зрачки монстра слегка сузились – то ли поймав отражение лампочки на лезвии, то ли в догадке… А потом… Тима будто окатило ледяной водой – потом в глазах зеленого зверя засветилось понимание и… одобрение? Уголок губы дернулся куда-то в сторону – не то в оскале, не то в кривой улыбке. В согласном жесте он опустил и поднял веки, и тогда Тим не выдержал:       - Ты… Ты разумен?!       Веки зеленого вновь опустились, и больше уже не поднимались.