Часть 3
17 декабря 2012 г., 13:21
Одним из качеств Ромпе была неспособность напиться до полного беспамятства: он всегда четко помнил, что происходило, даже при ударных количествах алкоголя, и тем утром безумно хотел, чтобы такого не было у Шная. Но вчерашнего было явно маловато, чтобы забыть все напрочь. Спросить его? Будить и то было жутковато, и вокалист просто гипнотизировал ударника взглядом в надежде, что тот проснется сам. Ждать пришлось довольно долго — парень явно решил отоспаться. Скука мало-помалу приближалась к метке «отчаяние».
Наконец, Шнайдер оторвал спину от липкого из-за пота матраса и не мигая уставился на Алешу. Зрелище было жутковатое, особенно с учетом того, что полночи ударник усердно слюнявил подушку, но вокалист оценил состояние товарища и, собрав остатки гуманности, повременил с криком прыгать в окно, выдав себя разве что кислым видом, который можно было принять за утреннюю задумчивость.
— Доброе утро? — полуспросил, наконец, Алеша.
— Доброе, — почему-то согласился, хотя и довольно уныло, парень. — Надо вставать. Ах, да… — он поджал ноги, позволяя согруппнику вылезти из кровати. — Мне лень, я потом. — Ромпе угукнул и, на ходу одеваясь, пошел умываться.
В принципе, его вполне устраивало предложенное Шнаем определение — «дружеская помощь»: так не оставалось чувства вины, для такой помощи подходит любое средство. А то, что оно оказалось такое… необычное — ну а какая разница?
Завтрак из остатков остатков и одолженная у соседей овсянка: на голодный желудок даже вкусно — по крайней мере, в смеси с фирменной Алешиной приправой она пошла на ура. Казалось, оба забыли об инциденте: почувствовавший себя лучше Шнай с аппетитом поглощал кашу, попутно вытирая текущие из носа от острого чили сопли тыльной стороной ладони, а наевшийся уже Ромпе стоял у раковины и запивал жгучее блюдо прямо из-под крана, — но сразу же после еды повисла неловкая пауза, которую ударник тут же поспешил занять музицированием. Это казалось обоим чудесной идеей — до поры до времени. На этот раз Шнаю никак не удавалось поймать вчерашний ритм: хотя он и уверял, что прекрасно помнит придуманную им последовательность. Получающаяся в итоге какофония вот уже три часа действовала вокалисту на нервы, и, судя по всему, заткнуть ее могло только одно. Не выдержав такого издевательства над искусством вообще и собственными ушами в частности, Ромпе подошел к товарищу и молча выкинул импровизированный инструмент в окно, сопровождая свое действие самой страшной гримасой, на какую оказался способен.
— Найди себе другое занятие, а? — хмуро, почти с угрозой произнес он, хотя в душе вокалист не был уверен, что согруппник не съест его на месте за такую выходку. В принципе, у него оставался запасной вариант: сердобольная соседка помимо овсянки сунула ему кусок мыла, и мужчина припоминал, что пару дней назад ему на глаза попадался кусок веревки. Но, кажется, подействовало: даже упрямство ударника решило временно сдать позиции. Шнайдер притих: Алёшу нечасто могло что-то действительно вывести из себя, и тем сильнее был эффект.
Послонявшись по дому, каждый нашел себе более-менее адекватное занятие: Алеша отгородился блокнотом, Шнайдер взял с тумбочки в комнате стопку газет. Не то чтобы это спасало положение: просто так можно было совершенно законно игнорировать друг друга. И все-таки напряжение можно было резать ножом.
— Тебе на работу не надо? — с надеждой спросил парень, проглотив очередную порцию несвежих новостей и теперь разглядывая собственные носки. Он задумчиво пошевелил пальцами: кажется, дыра на правом стала еще заметнее, чем в прошлый раз…
— Нет, — сухо, не поднимая глаз от исчерченного каракулями блокнота, ответил Алеша, которому в тот день действительно не надо было никуда идти: на последнем месте трудоустройства его после нескольких происшествий предпочитали видеть раз в месяц — выдавая зарплату. Можно реже, но с этим был уже категорически не согласен сам Ромпе.
«Шайссе, его ведь сегодня снова лечить придется», — Алеша представил заканчивающуюся кровавой бойней «терапию» и поежился: уж лучше танго сейчас с ним танцевать, так хотя бы можно убиться быстро и весело. В голове тут же появилась идиотская картинка: два похмельных панка танцуют на грязной кухне, периодически путаясь в ногах, падая и попутно сшибая мебель. Играет оркестр, сыплются розы, летят помидоры.
— Ну и как его лечить?.. — фраза неожиданно для него самого прозвучала вслух.
— А, — Шнайдер нахмурился, припоминая, — других способов нет?
— Есть… наверное, — Алеша задумался, обводя кухню взглядом:
«Все-таки помнит… Что ж, спасибо не шарахается», — подумал он. Еще раз прокрутив в голове творившееся вчера, вокалист замотал головой, отгоняя нехорошие мысли: не то чтобы стыдился, но из-за возраста ударник оставался для него в какой-то степени ребенком, за которого вроде бы положено нести ответственность. «Двадцать лет разницы… Нет, хорошо все-таки, что больше ничего не было, — решил он. — И не будет».
— Можно попробовать разогреть пиво, — предложил Ромпе. — Предупреждаю, гадость редкостная: вроде то же самое, но гадость.
— Кажется, я готов попробовать любую мерзость: опять чувствую себя паршивей некуда, — с едва заметным облегчением в голосе Шнай улыбнулся. — Эм… Что это? — входная дверь загудела — кажется, в нее стучали ногами — и распахнулась.
— О, тут не закрыто! — в прихожую ввалился Пауль с несколькими пакетами под мышкой. — Мы тут, — он кивнул на груженую не понять чем небольшую толпу, стоящую у двери — решили устроить у тебя вечеринку: ты ведь не против? Гостем меньше, гостем больше… какая уже разница, да?
«Уж лучше меньше», — Ромпе нисколько не улыбалось быть нянькой еще и для целого выводка панков. Хотя, кажется, они сами хотели позаботиться об ударнике…
— И Шнаю веселее будет! — добавил, будто читая Алешины мысли, гитарист.
Шумный народ мало-помалу растекался по небольшой квартире, расстилая матрасы, доставая закуску, обсуждая нечто безусловно важное и не терпящее отлагательств.
— А мы тебе такое принесли… — увлеченно начал Пауль и почти тут же был подхвачен голосами:
— Держи! Собирай! Да где оно? У тебя было… А, вот!.. — притащенная по частям установка — Шнайдер ахнул — была собрана, а еще кто-то включил в и так искрящий от напряжения переходник принесенную гитару. Грянул нестройный хор с еще более несуразным, но от этого еще более веселым сопровождением: никто и не думал договариваться заранее, что играть и что петь. По счастью, соседи давно смирились с образом жизни вокалиста, и символическое сопротивление издевательски нездоровому режиму дня закончилось пятью минутами стука по батарее.
Алеша гордо обвел взглядом творящийся кавардак: было в этом что-то величественное. По крайней мере, так казалось вокалисту, пробиравшемуся к принесенной товарищами микрофонной стойке. Кажется, половину гостей он видел у себя впервые, и те, в свою очередь не особенно узнавали хозяина — им вполне хватало того, что здесь шумно и можно пить. Всех тут мог знать только Пауль — и то вряд ли.
Шнайдер громогласно чихнул, умудрившись стукнуться головой о тарелку и перекрыть стоящий гул. Все обернулись.
— А давайте его лечить! — выступил с не очень трезвым, но вполне резонным и своевременным предложением Циммерман. — А то для чего мы тут собрались?
Под всеобщее улюлюканье Алеша поставил на плиту большую железную кружку с грозящим перелиться через край содержимым и довернул выключатель до упора. Это только первая порция за ночь…
Шнай явно давился разогретым содержимым посудины: оно и правда не напоминало даже жутковатую жижу с летнего фестиваля, и уж тем более кощунственно было сравнивать это со вчерашним «напитком богов». Но после нескольких порций — каждый хотел поучаствовать в процессе и лично помочь сделать больному хоть пару глотков — вкус потерял важность. Зато удержание равновесия перешло в непосильную задачу: стены, качнувшись, куда-то отчалили, и он приземлился носом на грудь Алёше.
— Если хочешь, я могу отдать кровать в твое распоряжение и… — начал, почему-то смутившись, тот, но Шнайдер прервал его:
— И я замерзну уже там? Типа с комфортом? Нет уж, грелка так грелка.
Двое в одной постели? А что? Вряд ли кто-то обратил бы внимание: в углу на одном из принесенных матрасов вповалку спали гости – за исключением тех, кто пошел спать на кухню, в машину или решил прогуляться по ночному Берлину, распевая песни. Этих искателей приключений с утра предстояло забирать из вытрезвителя, если не из полиции.
На этот раз хозяин, стремясь избежать неловкой ситуации, первым забрался под одеяло, отвернулся к стене и попытался как можно быстрее заснуть. Не удалось: Шнайдер будто нарочно прижимался к нему особенно крепко. Вокалист удивился было силе, практически сминающей его изрядно поизносившееся за годы панкования тело, но тут же вспомнил, сколько парень проводит за ударной установкой. К счастью для Алешиных ребер, минут через десять хватка немного ослабла, и тот смог, наконец, устроиться поудобнее.
«Мать вашу, это теперь такая традиция — напрашиваться и не давать хозяину пожить спокойно?» — Ромпе поморщился, вслушиваясь в шарканье, перемежающееся цветастой руганью: разбудивший его Шнайдер споткнулся о распластавшегося у входа в комнату Флаке — да, кажется, это был он, — и чуть не упал.
«Пойти проверить, что ли, как он там, пока этот идиот чего-нибудь не разнес…» — мужчина направился за гостем.
Шнайдер сгорбился над раковиной и, периодически роняя мыло, пытался простирать трусы. Заметив Алешу, он оторвался от своего занятия и сказал куда-то в пространство:
— Сл’шай… насчет того… лечения…
«Начинается…» — обреченно подумал вокалист, рисуя себе получасовое мыслеизлияние, но ответил только неопределенным мычанием.
— Знаешь, я хотел бы… — следующее слово прозвучало неразборчиво, но при наличии фантазии его можно было бы интерпретировать как «прояснить». Шнайдер на секунду замолчал, собираясь с мыслями. — Знаешь, — повторил он еле слышно, но уже немного четче, — поцелуй был лишним. Мы ведь, — пауза, — не гомики. Это они… — дальше ударник пустился в не очень понятные из-за пьяной дикции размышления.
— Угу, — на всякий случай согласился со всем сразу Алеша. Честно говоря, ему было абсолютно плевать на подробности: вокалист слишком хотел вырубиться. — Спать идешь?
— П’дожди, — скорее да, чем нет. Ударник снова нашарил мыло и сосредоточенно засопел.
Полминуты спустя сопение перешло в посвистывание, а голова Шная уперлась в замызганный шкафчик над раковиной. Затем парень начал понемногу съезжать под диковатым углом.
Ромпе видел это, но уже успел довольно уютно устроиться на краю ванны, и задача встать и привести друга в чувство казалась трудновыполнимой — лень. И только когда согруппник упал на него, чуть не обрушив обоих спиной вперед в ванну, вокалист решил:
— Так, пошли, — и, поддерживая Шнайдера под мышки, поднялся с насиженного места. На этот раз парень оказался скорее шокированным непредвиденным полетом, чем ослабшим из-за простуды, так что прекрасно мог идти самостоятельно — пусть и с некоторыми завихрениями: голова все еще кружилась от падения и, не в последнюю очередь, от выпитого.
Алеша успел последовательно впечататься в дверь, платяной шкаф, стену и, наконец, рухнуть на кровать, исторгнув из нее почти загробный скрип и вызвав копошение в углу комнаты и несколько сонных комментариев относительно родственников всех неспящих Берлина. К Шнайдеру это, похоже, не относилось: сразу же после приземления тот умиротворенно обвел взглядом комнату и вырубился. Ромпе же досадливо поморщился, выползая из-под распластавшегося по диагонали ударника, накрыл его одеялом и попытался более-менее удобно устроиться на оставшемся клочке пространства.
