Гостеприимство a-la Aljoscha

      — Дз-з-зинь! — в очередной раз не подверженный похмелью Пауль поднялся раньше всех и решил поиграть в будильник. В ответ сонная и по большей части весьма похмельная масса зашевелилась, просыпаясь:       — Кто-нибудь, заткните Ландерса!       — А это кто? — видимо, некоторые гости зашли на огонек, да так и остались.       — Готов заплатить тому, кто убьет мелкого!..       — А где Дахманн? С нами же был? И Милграм… — бдительно осведомился заметивший потерю гость.       — Слышал, они часа в три гулять ушли, — донесся из коридора охрипший, но вполне живой голос клавишника. — Сначала об меня споткнулись, а потом еще в подъезде на них кто-то орал и грозился вызвать полицию.       — М-м-м… — протянул хозяин. — Кажется, я знаю, где их такими темпами искать, — судя по тону, это место не предвещало потерявшимся ничего хорошего. Даже после падения Стены было не так уж много вариантов маршрута для такой компании, так что все почти сразу сообразили, что Алеша имел в виду. Вытрезвитель.       — А смысл туда тащиться? И так отпустят, — один из гостей, Рихард, был против того, чтобы шевелиться: он — в собственном представлении — картинно потянулся и зевнул. — Наше дело, — продолжил Круспе, — позаботиться о себе. Похмелиться есть?       — Тебе охота было бы балдеть на таком, — Флаке сделал ударение на последнем слове и продолжил только через пару секунд, — курорте? — Рихарда передернуло: воспоминания о прошлогодней экскурсии в штази отдавались болью в спине.       — Пойдем, — решительно заявил гость: так, как будто минуту назад не предлагал забить на потерявшихся парней и, вырубив Пауля, досыпать или, на худой конец, пойти на кухню похмеляться. — А этот, — Рихард толкнул поднявшего голову и пытающегося осмотреться Шная так, что тот снова уткнулся лицом в подушку, — тоже с нами? Какой-то он зеленый.       — Себя в зеркало видел? — вступился за друга перебравшийся с балкона Пауль. — И не надо: не порти вещь. Треснет же.       Чувствуй гитарист себя получше, от шутника уже не осталось бы мокрого места, но сейчас Круспе только скривился, мысленно пообещав отомстить. Хотя, может быть, стоило врезать прямо сейчас? Круспе не успел толком обдумать мысль, когда к нему на плечо легла рука вокалиста, а вторая схватила занесенный кулак. Вчера Алеша выпил заметно меньше остальных, так что имел преимущество в драке: с ним было лучше не связываться…       — Э-э-э... Рихард, — начал вокалист, — сделай одолжение: не ной. А теперь, — хозяин примирительно оглядел собравшихся в комнате, — быстро лечимся и идем.       Все, кроме Рихарда, оказались довольно бодрыми, несмотря на отвратительное после вчерашнего состояние. Флаке зачем-то понадобилось приводить в порядок носки и прическу, один решился на масштабные гигиенические процедуры, неизвестный Алеше гость вооружился зубной пастой и теперь яростно чистил зубы, вдохновляя остальных своим примером. Круспе сделал попытку единолично завладеть ванной, но был изгнан и теперь дожидался компании на свежем воздухе у подъезда.       Шнайдеру явно требовалась помощь: ударнику резко поплохело, и Алеша лично потащил его в ванную и держал, пока парень избавлялся от содержимого собственного желудка.       «Да что там такого-то? — подумалось Ромпе. — Что было, уже переварилось, вот и мучается… Быстрее, быстрее давай, не мучайся!» — в мужчине проснулось что-то похожее на отеческую любовь.       — Спасибо… — наконец, выдал Шнай, разгибаясь, и, сделав несколько глотков воды из-под крана, побрел за мужчиной: все-таки не хотелось заставлять друзей дожидаться помощи в таком неприветливом месте, как берлинский вытрезвитель.       — Вперед! Спасем товарищей из лап бездушной машины государства! — объявил собравшимся самопровозглашенный лидер панковского ополчения Пауль Ландерс. Все откликнулись дружным ревом и пошли на остановку. Невзирая на недавние попытки придать себе цивилизованный облик, они представляли собой довольно живописное зрелище, глядя на которое, прохожие старались держаться подальше, а то и вовсе перейти на другую сторону улицы. Но, так или иначе, до самой автобусной остановки к ним не приблизился ни один прохожий. Но близилась проблема. У тех, кто ждал автобуса, не было выбора: как горожане ни старались очутиться подальше, им приходилось дожидаться транспорта на одной остановке с «этими», а в перспективе — еще и сосуществовать в замкнутом пространстве.       «Надо срочно что-то менять», — решил клавишник после очередного косого взгляда и, когда подошел автобус, галантно пропустил вперед молодую женщину. Это послужило компании сигналом: Алеша взял с согруппника пример и помог нескольким старушкам подняться в салон; остальные, не сговариваясь, тоже попытались принять благообразный вид. Несколько школьниц, правда, несколько остановок, хихикая, поглядывали на них. А может и не на них: через проход от девочек сидели их одноклассники, но девчачий смех безумно нервировал Круспе.       — Они так и будут смотреть? — не выдержал он, хватая Пауля за рукав. За поддержку он был, вероятно, готов простить другу недавнюю колкость.       — Рихард, успокойся, ты отлично выглядишь… — глаза Ландерса заблестели, — как огурчик. Такой же зеленый, и видно, что вы со спиртом друг другу подходите.       — Не заткнешься — поменяешь маршрут, — гитарист из die Firma красноречиво посмотрел в окно: автобус остановился как раз напротив больницы. Пауль хихикнул — задетая честь второго музыканта оценила это как «мерзко хихикнул», но все же заткнулся и на всякий случай отсел от теоретически уже опасного Рихарда к Алеше.       — Меня не любят, — трагично пожаловался он согруппнику. — Я буду рыдать, а ты утешай. Завывать Ландерс, естественно, не стал, однако по-дружески крепко обнял Ромпе, не забывая проверить карманы на наличие чего-нибудь, что могло бы послужить подарком гитаристу:       — О, спасибо, друг, — Пауль обрадованно выудил зажигалку. Алеша удивленно поднял бровь. — Не, я поделюсь! — в руке у наглеца появилось несколько сигарет, которые он, впрочем, великодушно раздал всем желающим.       — Выходим! — объявил бдительный клавишник.       В здание всю компанию, естественно, не пустили — пришлось выбирать делегатов. Ими стали Алеша — как самый коммуникабельный — и неожиданно свежо выглядевший Циммерман. Ландерс так и рвался внутрь, но как раз его-то и нельзя было пускать: своими радостными завываниями он изрядно походил на пьяного, а объяснять, что это нормальное состояние гитариста — дело тяжелое и неблагодарное.       Дожидаясь лидеров и освобожденных, компания оккупировала прилегающий к вытрезвителю скверик, расползаясь по нему маленькими группами. Кто-то курил, кто-то продолжал похмеляться прихваченным из квартиры пивом, а кто-то не успел умыться дома и наверстывал упущенное в фонтане. Шнайдер же так и не смог толком выспаться и принял решение прикорнуть прямо там. Сочтя ближайшую скамейку вполне подходящей, ударник попытался устроиться так, чтобы дерево не слишком врезалось в тело, а сам он не рисковал упасть, неловко повернувшись. В конце концов, Шнаю удалось: к тому же парень стоически решил не обращать внимания на мелкие неудобства вроде покрывающей скамейку толстым слоем размокшей от фонтанных брызг грязи. Шум ему к тому времени не мешал в принципе.       «Можно и поспа…» — парню потребовалось не больше нескольких секунд, чтобы выключиться.       — А-а-а! — пробуждение оказалось далеко не из приятных.       — Спокойно, Кристоф, это я,— усевшийся Шнайдеру на живот ритм-гитарист решил подать ему пример: выглядел, пожалуй, спокойнее Будды. Вот только индиец вряд ли использовал друзей в качестве дивана.       — Какого хе… — теперь ударник не знал, за что он сильнее хочет убить согруппника.       — Да говорю же: спокойнее! — все-таки Ландерсу не удалось долго пробыть в образе Просветленного. Но он тут же попытался восстановить статус-кво:       — Во-первых, так гораздо мягче, а во-вторых, — тут он откашлялся и философски изрек:       — А во-вторых, все равно сам ты уже промок и изгваздался. Хуже тебе бы не стало, а порадовать друга — лучшая награда для хорошего человека.       Облагодетельствованный Шнайдер явно придерживался другого мнения.       — Ну ладно, ладно… — примирительно понизил тон гитарист. — Слезаю… — И действительно, теперь у парня появилась возможность нормально дышать.       — А… где все? — потирая глаза, спросил ударник.       — Вон трое в карты режутся, но меня уже выгнали: заявили, что жульничаю. А ведь я даже не начинал толком. — После заточения всегда хочется чем-то оправдать бестолково проведенное время, а у меня не выиграешь. Ну, пусть играют, я не против, — широко улыбнулся Ландерс.       — А Ромпе? — Шнай сел и тут же схватился за кружащуюся голову: перед глазами расходились темные круги.       Согруппник поскреб в затылке:       — А вот хрен его знает. Ушел. Уже скучаешь по нашему батьке? — заржал Пауль. — Искать его, как всегда, бесполезно: если и обнаружится где-нибудь, то пользы никакой. — Хм… До дома с тобой прогуляться, что ли?..       — Я ключ посеял, — признался Шнай.       — А, ну тогда это плохая идея. Черт! Флаке я обещал до завтра не появляться. У меня такое чувство, что он кого-то к себе водит: жена до понедельника в гостях, а меня с моими визитами просто послали: «Иди, Хайко, туда… в общем, именно туда, куда сейчас подумал, и не приноси свою безмозглую голову до следующей недели». Слушай, а к Ромпе совсем не вариант? Помнится, дверь он так и не запер.       — Ну и не страшно. Что там воровать?       — Как минимум то, что осталось после вечеринки. А за бутылки, между прочим, платят. Ну и установка твоя… — грамотный, пусть и бессознательный ход: Шнайдер тут же принял решение:       — Пойдем. Быстро!       По правде говоря, «быстро» у них не получилось. Несмотря на упорство Шная и дикий энтузиазм Ландерса, друзьям приходилось то и дело останавливаться передохнуть, приземляясь на случившиеся рядом ограждения клумб, скамейки, а то и просто стоя у стены ближайшего дома.       — Шнай, и все-таки у тебя в роду были черепахи, — заметил гитарист.       — У меня шнурок развязался.       — Ага, верю. В пятый раз. — Пауль начал нарезать круги у склонившегося над ботинком ударника. — Ты идешь или нет? Дом отсюда уже видать.       — Да иду я! — вспылил согруппник.       — Ох-х, ну ты даешь, — все же Пауль не был садистом и понял, что другу действительно тяжело, так что гитарист пришел к единственно верному, на его взгляд, решению: взять Шнайдера чуть ли не за шкирку и потянуть к подъезду, а затем, чуть подталкивая, вверх по лестнице. Одна ступенька, вторая… Господи, сколько еще осталось? И почему здесь никогда не работал лифт?       Пока согруппники поднимались к Алешиной квартире, Ландерс твердо решил основать фонд защиты маленьких гитаристов от больших и тяжелых барабанщиков. Ну и от всего остального тоже — на всякий случай. Мало ли?..       Толкнув дверь — она действительно оказалась незаперта, — Шнайдер первым делом рванулся к установке.       — Увидел любимую и ожил? — усмехнулся Ландерс. Ударник не отреагировал на издевку: гораздо большим ударом для Шная стало плачевное, по его убеждению, состояние инструмента: частично в пиве, а еще кто-то умудрился уронить на установку единственный в квартире горшок с цветком. Обреченно простонав, музыкант нашел в ванной подходящую тряпку и, вернувшись в комнату, погрузился в работу. Когда он не двигался, становилось гораздо лучше, и все было бы совсем чудесно, если бы не присутствие в квартире неугомонного согруппника: заскучавший минут через десять после прихода Пауль теперь периодически умудрялся стянуть ударника палочки и с детским восторгом стучал ими Шная по спине, тут же сбегая на кухню.       — Ландерс, если ты не прекратишь, я их тебе знаешь куда засуну? — с угрозой в голосе прошипела жертва ландерсовского террора после шестого налета маленького урагана.       Пауль в это время оккупировал подоконник и взирал на ударника и его угрозы с нагловатой ухмылкой: гитарист сомневался, что в таком состоянии согруппник представляет ландерсовской тушке сколько-нибудь серьезную угрозу. Если только не бежать нарочито медленно… — А я против? — издевка была очевидна.       Шнайдер воспринял молчание друга по-своему и, успокоившись, вернулся к протиранию любимой установки. Дышать сейчас получалось только ртом — теперь это, правда, не имело особого значения: все равно парень сидел на корточках, приоткрыв рот и высунув от усердия язык. Рискуя потерять равновесие, он начинал тихонько притопывать в ритм играющей у него в голове мелодии…       Если бы Шнай мог обращать внимание на творящееся вокруг, он бы заметил, что тишина и покой подозрительно затянулись, хотя гитарист не ушел и не умер. Более того, Пауль успел пошататься по квартире, порыться в бутылках, найдя несколько полных, еще раз сходить в кухню и снова вернуться в комнату. Проходя в очередной раз мимо витающего в облаках Шнайдера, он наклонился, и в руках у шутника опять оказались палочки.       Внезапно половица скрипнула, и Пауль было решил, что проказе не суждено удаться, однако согруппник только рассеянно поднял взгляд на окно и спустя секунду снова вернулся к своему занятию. Застывший у него за спиной Ландерс облегченно выдохнул, отступил назад, облокачиваясь спиной о дверной косяк, и прицелился.       — Пли! — в шнаевскую спину шестой раз за день полетели палочки.       — Ландерс, убью!!! — взревел ударник, неожиданно резво вскакивая на ноги и несясь на слегка опешившего Пауля.       К счастью для шутника, реакция простуженного Шнайдера все-таки оставляла желать лучшего, и гитарист успел отскочить за секунду до того, как карающие пальцы сомкнулись бы на его шее.       Гитарист пулей рванулся в коридор, а затем — в ванную, щелкнув задвижкой прямо перед носом у разъяренного друга, тут же забарабанившего в дверь.       «Если сейчас отойдет — авось не убьет», — подумал малость обескураженный таким неожиданным напором Пауль и пришел к заключению: «Надо ждать». Но времени не было: дверь готова была вот-вот слететь с петель. Требовалось срочно искать план спасения.       — Эй… Э-эй! Давай не будем крушить квартиру? Я сейчас выйду, но отойди от двери, а то снесешь еще, и тогда убьют уже нас обоих, — вживался Ландерс в роль дипломата.       Удары прекратились.       — Отлично, я выхожу, а ты встань у стены в комнате. Подальше от всего бьющегося: мы же не хотим получить от Алеши?       — Угу, — голос ударника теперь звучал дальше и глуше, так что перед непутевым гитаристом замаячила надежда спастись от праведного гнева друга. Стараясь раньше времени не выдать себя щелчком задвижки, Пауль придерживал дверь, выжидая удобного момента. Наконец, приготовившись, он изо всех сил толкнул ее и рванулся к так и не запертой — он на это надеялся — входной двери. Ему повезло: заходя, они даже не удосужились ее закрыть.       — С психами не вожусь! — крикнул ушедший от возмездия и понесся вниз, перепрыгивая сразу через несколько ступенек: вероятно, не уверенный в отсутствии погони. Но ее не было. Шнайдер тяжело дышал: пробежка до двери измотала его не хуже марафона, и хорошим решением показалось рухнуть в кровать и, наконец, выспаться. Мысль показалась вполне здравой, но при этом стоило парню перейти от идеи к практике, как он понял, что план имел несколько недочетов. Первый — непрекращающаяся головная боль, второй — пересохшее горло, и третий — постоянное чихание.       «Нет, так я не засну», — это, в соответствии со своеобразной логикой ударника, служило неплохим оправданием, чтобы напиться: да и, в конце концов, кто оставляет гостя наедине с выпивкой, тот сам виноват.       К неудовольствию Шная, и этот его план был обречен на провал: и так мало оставалось, а после паулевского захвата ящика… Кому-нибудь комплекции Флаке, может, с натяжкой и хватило бы, но не Шнайдеру. Попытка согреть пиво тоже ни к чему не привела: пальцы тряслись, а сквозняк из открытого окна будто назло гасил спички, не давая даже поднести их к плите.       «Ну вот, теперь об игре можно, наверное, забыть, — мрачно подумал ударник, проникаясь безразличием ко всему миру. — И не пьянка, а проливалка теперь будет. Ну за что-о-о?..» — по телу волнами расползалась мерзкая, сковывающая движения и мысли тяжесть. Чудом заставив себя выключить газ, он опустился с бутылкой на пол и попробовал допить ее уже наполовину под столом — приходилось придерживать зубами, чтоб не уронить, — после чего разглядывал стены и потолок через зеленоватое донышко. Думать при этом почти не получалось: вместо мыслей голову заполняла противная рябь вроде шума ненастроенного приемника.       Неожиданно его встряхнули и, ругаясь сквозь зубы, попытались придать вертикальное положение — неудачно, к тому же, упав, ударник здорово приложился головой об ножку стула, что не помешало ему так же безэмоционально поднять выпущенный из рук сосуд и прижать его к лицу.       — А, это ты… — Шнайдер без особой радости оглядел нарушителя спокойствия все через ту же бутылку. Зеленокожий и расплывающийся в стекле Алеша, морщась, залез в карман джинсов и вытащил оттуда несколько мармеладок, покрытых белыми обломками. Часть тех же отдающих уксусом кусков, оказавшихся таблетками, просто высыпалась из кармана. А еще от него пахло пивом и чем-то цитрусовым.       — Ешь, — вокалист сунул сладости ему под нос. Теперь ударник заметил, как на ладонях согруппника понемногу набухают, дорастают до определенной величины и растекаются маленькие кровавые шарики.       Шнайдер не прореагировал, но и не поднял тревоги, когда Ромпе вырвал из рук бутылку, запихнул еду ему в рот и буквально заставил проглотить. Не имел он и ничего против оттаскивания себя в комнату, хотя дело было не в доверии. Просто в теперешнем состоянии Шнаю было абсолютно плевать, что с ним происходит. Жизнь банально теряла смысл, когда не было возможности заниматься любимым делом, а кому, к черту, нужен ударник с трясущимися руками?       Парень валялся в кровати под одеялом, все так же без движения. Кажется, аспирин все-таки подействовал: по крайней мере, Шнайдер перестал дрожать, но, несмотря на это, ему все равно не хотелось ничего делать. Во всяком случае, перемещения точно не входили в его планы. Холодно? Прекрасно. Мутит? Ну и черт с ним. Где-то на задворках памяти мелькнуло воспоминание о недавнем способе лечения. «Ну и что? — меланхолично подумал ударник. — Хуже не будет, а в прошлый раз вроде помогло. Пусть делает что хочет».       Вернувшись с чистыми руками из ванной, Ромпе решил повторить позавчерашний метод, но это не привело к ожидаемому результату: было не только холодно, но и слишком уж дергано — как Шнайдер ни уверял себя, что ему плевать на происходящее, он начинал беспокоиться за сохранность некоторых своих частей тела. В принципе, Алеше занятие тоже было далеко не в радость — руки отменно саднило, и это превращало все в форменную пытку: он вопросительно посмотрел на согруппника, хотя, похоже, вопрос был одновременно и к самому себе. Пробормотав «просто помощь», он, охнув, переместил вес на ладони, теперь по обе стороны от Шнайдера, затем на локти и спустился вниз, с головой накрываясь одеялом. Как и в прошлый раз, ударник не протестовал: один недоверчивый взгляд — и снова, почти мантрой: «Значит, так надо».       Под одеялом явно не хватало кислорода, да и Шнай был не в том состоянии, чтобы как-то сдерживаться или хотя бы предупредить Ромпе — вокалист чуть не подавился, к тому же невовремя — прямо перед приступом астмы — задержав дыхание. Выпутавшись, наконец, Алеша высунул голову откуда-то сбоку и принялся, хрипя, ловить воздух ртом. Даже задыхаясь, он не смог заставить себя проглотить, так что пол возле кровати усеялся смешавшимися со слюной белесыми каплями.       Немного оправившись, мужчина не очень твердой походкой двинулся в ванную, где долго полоскал себе рот, стараясь отделаться от мерзкого привкуса. Алеша чувствовал себя так, как будто его заставили принять куда более неприятное, чем ожидалось, лекарство — к тому же вместо больного.       Когда Ромпе вернулся, Шнайдер уже крепко спал.