Гербарий под курткой

Вначале было море, и было оно спокойно. Затем появилось небо и взволновало море. Земля сотворилась за ними, став младшей из всех. Всевидящее и всезнающее, Небо следовало по нити горизонта, разделяющей и единящей, за Морем во всех его странствиях. Небо луною и звёздами освещало ему путь, нежными сумерками утешало его, рыжими бликами солнца смеялось вместе с ним, грозовыми тучами смиряло его порывы, слепящими молниями гневалось на него, вонзая те в водную гладь. Море полюбило Небо в каждой из его ипостасей. Но Небо, непоколебимое, своенравное, не желая принадлежать никому в этом мире, отвергло Море. Мир сотрясли бесконечные ливни, тянущиеся от низа до верха. Поглотив города и посевы, солёные воды разлились по земной тверди. Как всегда кроткая, Земля молчала. Небо, не внимая чужому горю, возвышалось бескрайним куполом, но более не спускалось на нить горизонта. Тогда Море возжелало смерти. Ибо не знало оно печали горестнее, чем быть отвергнутым, ибо не могло мириться с тем, что, даже будучи не одним в мире, оно было обречено на одиночество.

***

Утёс вздымался над берегом, разрезая пенящиеся волны, словно нос корабля. Острые камни его были последней твердью для многих из людского рода пред тем, как их поглотила пучина морских вод. Небо полнилось криками птиц и равнодушным шёпотом ветра. Переняв человеческий образ, обратившись юношей со штормом в волосах, Море стало ждать. Сидя на утёсе, Море качало ногами, и в такт его босым ступням качались кобальтовые волны. Взгляд его, отчаянный, надеющийся, был устремлён вдаль. Тяжёлые свинцовые тучи клубились подле горизонтной нити, но так и не посмели её преступить. Грай замолк. Смерть, наравне с Жизнью старшая из всех, явилась на его немой зов. Поднявшись из чрева земли, она явилась перед Морем, приняв облик тому подобный, — бескровным юношей, сплетённым из костяных росчерков и шлейфа теней. Море не повернуло к ней человеческой головы. Смерть застыла в ореоле жухлой травы, вычерненной, мёртвой. Терпеливая и проницательная, она взглянула туда, куда был направлен взгляд Моря, и тотчас всё поняла. — Чего ты желаешь? — вопросила она. Желание его нарушало природные законы, а потому было неисполнимо. Но Смерть не терпела лжи. Море, оторвавшись от горизонта и найдя ту глазами, печально улыбнулось. — Смерти. Смерть блеснула первозданным мраком глаз и рассмеялась — хрустом костей, треском погребальных костров. Молвила: — Да будет так. И поклялась больше никогда не покидать Море. Подобно законам природы, клятвы, данные Смертью, были нерушимы.

***

Смерть следовала за Морем, не покидая то ни на мгновение. Для Смерти, наравне с Жизнью старшей из всех, не существовало преград. Она спускалась с нити горизонта, и морская гладь отзывалась на её прикосновения льдистым кружевом. Она погружалась в толщу воды, оставляя небесный свет позади. Она достигала дна — песчаного, ласкового или скалистого, грубого, — и чернильные тени ложились на то незыблемым панцирем. Море позволяло ей всё. И ни один морской уголок не укрылся от её присутствия. Мириады лет минули с тех пор, как всё возникло. Море полюбило Смерть так же, как когда-то полюбило Небо. Смерть же ответила Морю взаимностью. В любовном забвении Море было готово подарить Смерти целый мир. Единая в своём облике, та лишь улыбалась — счастливым сновидением, пьянящим дурманом: мир уже принадлежал ей, и пальцы её нежили его просоленные пряди. Но Море, вкусив из чаши взаимности, не желало оставаться должным. И тогда оно стало опасным для людского рода. Дары Моря были устращающи, дары Моря были незабываемы. Сирены сладкими песнями влекли моряков на серпоострые рифы, морские твари неисчисляемыми щупальцами тянули корабли на непроглядное дно, воронки силками затягивали всё живое в смертельные объятья. Люди нарекли морские дары дьявольскими треугольниками, ведь ничто не могло спасти души, заблудшие в тех краях. Погибель их была ужасна. Смех Смерти взрывался в их головах, и пенистый, шипящий смех Моря вторил ей, пока жизнь ещё теплилась в их сердцах. На последнем издыхании они узнавали, что жизни их были лишь жертвой на алтаре чужой любви. Случайно уцелевшие, отпущенные под благодарный шёпот, предназначенный не им, люди разнесли весть о пережитом. Те слова передавались из уст в уста, перелетали на крыльях ветра, переплывали на хвостах кораблей, пока весь мир не узнал: Разрушительнее и преданнее любви Моря и Смерти не существовало ничего на белом свете.