Теплое сердце

Я изо всех сил пытался сконцентрироваться на объяснениях исторички: греческие города-полисы, зарождение демократии, Афины, Спарта… Даже в учебник сунулся – жируха своим поделилась, а то мне еще книжки не выдали. С доски старательно списывал. И тут ты все испортил. Ну зачем ты стал играть с сережкой в ухе? Висела и висела она там спокойно, так нет, приспичило тебе ее теребить. А мочка такая нежная, прозрачная почти – розовым просвечивается. И пальцы длинные, аккуратные, как у пианиста, - не то, что мои, в мелких шрамах на костяшках, ссадинах и заусеницах. Ты ласкаешь себе ухо и… Бля, да какого?! Ну за что мне это, а?! В первый же гребаный день! Может, виной всему - спермотоксикоз? Когда я в последний раз трахался? Месяца два назад? Или все три? А дрочил когда? Неужели примерно тогда же?! А все Сахи… Стоит только взяться за член – сразу он перед глазами, и не важно, открыты они или нет. Узкие бедра и широкие плечи пловца. Белая полоска от плавок на крепких ягодицах. Почти бесцветные, пушистые волоски на бедрах и между…. Стоп! Вот, опять! Блин, если бы можно было выжечь человека из памяти так же просто, как свести его имя с запястья. Просто прижать участок мозга, где засел этот гребаный урод, к раскаленной конфорке и держать, держать, глядя, как время медленно смаргивает боль двоеточием электронных часов; держать, пока в кухне не запахнет шашлыками, и пока навстречу не рванутся пол и долгожданная тьма… - … в порядке? - А? – я сморгнул и непонимающе уставился на жируху, заглядывающую мне в глаза лоснящейся мордой. - Я говорю, с тобой все нормально? - Да. А что такое? Толстуха постучала аккуратно наманикюренным ногтем по учебнику, в который, как оказалось, я судорожно вцепился: - Тогда может отпустишь? Надо страницу перевернуть. Я отдернул граблю. Под партой сдавил напульсник на левом запястье. Знакомая боль отрезвляла. Напоминала о том, зачем все. Учиться надо, а не витать в облаках. И так вон три итоговых двояка за первое полугодие. Причем не по трудам каким-нибудь. Экстернат для меня не вариант – тогда точно, прощай ЕГЭ. Вечерняя школа – тоже. Кто тогда за Мартышкой присмотрит? И потом, зря я что ли перед отцом унижался? До сих пор при одной мысли об этом аж скручивает всего и дыхание перехватывает, будто пропустил удар в живот. Сука, он даже встретиться со мной не захотел. Все решил по телефону. Я только сказал: «Это Май», а он сразу: «Я же просил мне не названивать. Неужели так сложно? Мне что теперь, номер менять?» Как будто я его набираю по шесть раз на дню! Да я ему вообще тогда в первый раз позвонил после того, как он от нас съехал. И в жизни бы этого не сделал, если бы не припекло в край. - Это в последний раз, - сказал я тогда. – Обещаю, ты больше обо мне не услышишь. Я вообще твой номер в мобильнике сотру. Просто… мне очень нужна твоя помощь. Думал, у меня язык в узел завяжется скорее, чем я это скажу. Неделю собирался, давил свою гордость – то, что от нее осталось. Загонял в угол, как отощавшую, огрызающуюся крысу. И там расстреливал в упор. А она все равно визжала и ползла, оставляя за собой кровавый след. Пришлось переступить через шевелящиеся ошметки, чтобы просто поднять трубку. А папочка мне такой отвечает: - Сколько? Я даже сначала не понял. Тогда он уточнил: - Ну, сколько тебе нужно? Я ведь плачу вам алименты… Но дальше я уже не слушал. Заорал так, что в трубке запищало: - Да засунь ты свои алименты знаешь, куда?! Ты не нам их платишь, а матери, а она… Нам с Мартышкой ни копейки от тебя не нужно, ясно?! Если б меня не выперли, фиг бы я тут вообще сейчас с тобой общался! Я за две последние недели все районные школы обегал, все! Везде один ответ – мест нет. То есть Мартыху-то взять готовы, а вот меня конкретно… Еще бы, с таким-то клеймом! Ты бы видел, что мне в педнаблюдениях за последний год насочиняли! Хотя, чего это я… Ты-то, наверное, как раз и видел! Может, и сам руку туда приложил?! В общем, я долго еще разорялся в таком духе, пока в трубке молчало. Наконец заткнулся – решил, все, просрал я свой шанс, отец отключился. И вдруг его голос, холодный такой, как в классе, когда он доводил очередного несчастного неуча до истерики: - По-твоему, я должен быть удивлен? Если и так, то только тому, что решение об исключении пришло так поздно. Да, и тому, что тебе удалось избежать суда. Все остальное – закономерное следствие твоих собственных поступков. Одного только не понимаю – причем здесь Марта? Ее ведь исключить не могли. Мне потребовалась почти минута, чтобы отдышаться и не засветить трубкой в ближайшую стену. Я постарался сосредоточиться на вопросе и на Мартышке. - Думаешь, сестры все это никак не коснулось? Если у нее класс на другом этаже учится, так до нее вентилятор говно не добросит? А ты знаешь, что она вчера из школы пришла вся в грязи с головы до ног? Вся! И нет, это не в переносном смысле. Ее трое каких-то отморозков года на три старше повалили на землю и ногами по грязи катали, не давали подняться. Куртку теперь не отстирать… А вчера спустили ее завтрак в унитаз. А позавчера… Да что я тебе рассказываю? Тебя ведь это все не удивит. Это же тоже последствия моих поступков. Ни мама, ни ты тут совершенно не при чем, да? И знаешь, что? Я – единственный, кому на Мартышку не плевать, но я даже сделать нифига не могу, потому что меня в это грё… кхм, идиотское заведение теперь не пускают! - Хорошо, хорошо, - голос отца звучал раздраженно и устало. – Ты хочешь перевести сестру в другую школу и подать туда документы вместе с ней, я правильно понял? Аллилуйя! - Да. Вздох на другом конце эфира. - Я могу поговорить с одним человеком… Это мой бывший сокурсник, директорствует теперь. Больше мне не звони. Я сам с тобой свяжусь. И он связался. Через несколько дней. Сокурсник оказался сговорчивым. Меня брали при условии стопроцентной посещаемости, примерного поведения и отсутствии двоек. Это значило – мне даже пернуть в классе можно было теперь только шепотом. И желательно – по нотам. Отец ясно объяснил: это мой последний шанс. Так что лучше бы мне не глазеть на всякие там уши и сережки, очень сексуальные уши и то, что ниже… «Так, все! Соберись, харэ пялиться! Училка, кстати, вопрос задала. Что-то про...» - Это Спарта-а-а! - Эпично они этих пидорасов-персов порвали! - Спарта рулит! «А, про греко-персидские войны и битву при Фермопилах. Ну, кино-то мы все смотрели...» И тут ты поднял руку. Историчка просияла: - Шаров? Хм, вот и разъяснилась загадка Шарика. Ты встал, и я получил возможность беспалево рассматривать тебя в полный рост. На сей раз со спины. Кстати, попка у тебя – просто персик. - В фильме спартанцы представлены ну очень идеализированно. На самом деле, в сражении принимало участие не триста воинов, а гораздо больше, порядка семи-восьми тысяч. Пришли они из разных греческих городов, просто основная их часть потом отступила, чтобы не попасть в окружение, а спартанцы остались их прикрывать. Феспийцы, кстати, тоже отказались уйти из ущелья, сражались и погибли вместе со спартанцами, но об их подвиге в кино ни слова, а ведь на месте сражения парням памятник стоит. Голос у тебя оказался неожиданно низким и глубоким. Непонятно было, как такому место нашлось в худеньком хрупком теле. На вид-то ты – совсем пацан, за восьмиклассника принять можно, а бас прям мужицкий. Разве что силы ему не хватало, мне так и захотелось подкрутить громкость. Зато вот всем остальным – кроме училки, конечно, - по ходу, хотелось ее убавить. Так, значит умных тут не любят. Бля, во я попал! Не, не то что я там прям гений какой, и ай кью у меня зашкаливает. Просто учиться-то мне надо! А ты – ноль внимания на шум и смешки, шпаришь себе дальше: - Рассуждения спартанцев о ценностях свободы выглядят вообще смешно. В некиношной реальности эти свободолюбцы были рабовладельцами, и обращались со своими рабами очень жестоко: убивали старых и больных в виде тренировки. А что до пидорасов, – ты оглянулся вполоборота, ища взглядом того, кто орал про персов, - так тут доблестные мужи Спарты давали сто очков вперед тем самым афинянам, которых в фильме называли «любителями мальчиков». Для греков слово «спартанец» было синонимом слова «гей». Бля, никогда раньше не встречал человека, у которого бы настолько отсутствовал инстинкт самосохранения! Не пойму никак, то ли ты безумно смел, то ли беспросветно туп. Про пидорасов-то как раз челкастый орал со своими дружками – вон как его теперь колбасит, морда аж ярче красной полоски в российском флаге, что на стенке прикноплен. - Юлиана Игоревна! – выкрикнул обиженно сосед челкастого по парте, отличающийся крошечным размером черепа, сидящего на почти квадратном теле – прямо тролль из «Гарри Поттера». – Чего Шари... Шаров в смысле гонит? Какие спартанцы пидорасы?! Они же эти... воины! Реальные мужики! У исторички снова дрогнули губы, но ей удалось сохранить похерфейс, только пальцы затеребили кувшин на груди, пачкая керамику мелом. - Вообще-то, Савушкин, с научной точки зрения Матвей прав. Но мы отклонились от темы... Ага, значит тебя Матвеем зовут. Вот и познакомились. - А ты откуда знаешь?! – перебил училку челкастый. Он аж чуть из-за парты не выскочил и на тебя не полез. – Может, ты сам пидор? Ты обернулся и смерил быка оценивающим взглядом сверху вниз: - А ты зачем спрашиваешь, Бехтеев? Ты что, в этом смысле мной интересуешься? В классе на мгновение воцарилась такая тишина, что слышно стало, как кто-то тихо свистел носом. А потом отовсюду послышались вырвавшиеся из-под ладошек смешки. И смеялись на сей раз явно не над тобой. Историчка беспокойно заметалась у доски, пытаясь подавить конфликт и неудобную тему в зародыше; начала объяснять про греческую философию. Никто уже особо не слушал. Ясно было, что дольше перемены ты не проживешь. Бехтеев и Ко тебя торжественно уроют, и одноклассники не могли дождаться, чтобы на это посмотреть. Нет, все-таки ты тупой. Из-за чего вот в бутылку полез? Из-за каких-то давно уже рассыпавшихся пылью греков? Или... все-таки из-за Шарика? Все равно глупо. На что ты, интересно, рассчитываешь? Я тебя спасать не полезу. Не, ты, конечно, милый и все-такое, но я у завуча на заметке. У меня задача – ветошью прикинуться, так что я-то, может, и гей, но точно не спартанец. Юлиана эта, между тем, будто не замечая висящего в воздухе напряжения, стала раздавать темы для подготовки к следующему уроку. Решила учитель года, блин, затеять дебаты: каждый ученик должен выбрать близкую себе философскую доктрину и отстаивать ее в публичном споре против другого ученика. По-моему, фигня стопудовая! Историчка – просто садистка: чтобы подготовиться к такому уроку, придется же этих гребаных философов читать, да еще и реферат сдавать – всех за один урок она прослушать не успеет. Моей колонке достались киники и стоики. Твоей – Платон и кто-то там еще. Третьей колонке, вроде, эпикурейцы. Придавленный перспективой долгого сидения за книгами, народ печально потащился к выходу из класса. Только Бехтеев со своим ручным троллем на волю ломанулись – за тобой. Я теперь понимаю, почему ты на первой парте сидишь. Это, блин, не из-за очков. Так к двери ближе. Интересно, ты часто такое шоу устраиваешь? Или сегодня особенный день? Я прислушался – вроде, из коридора криков не раздается. Так, обычные вопли школоло на отдыхе, ничего экстремального. Юлиана предупредила, что вызовет меня на следующем уроке. Мило с ее стороны, но фиг мне это поможет – там же как раз про философов надо будет рассказывать! Придется обнести школьную библиотеку. Но это потом. Сейчас… До кабинета биологии дошел с вялым потоком – ни тебя, ни гопников нигде не обнаружил. Скинул рюкзак перед запертой дверью и рванул в туалет. Там заперся в кабинке и наконец сдернул штаны. Бля, такой стояк, что яйца ломит, и член швом натерло! Я представил себе твое лицо – прямо перед собой. Прозрачные глаза, окаймленные тьмой, заставляющей их светиться ярче. Точеные линии скул и носа. Приоткрытые мягкие губы, по которым так и хочется провести языком, чтобы почувствовать их упругое сопротивление. Представил, что это твои музыкальные пальцы сжимают мой член, ласкают его, как флейту, извлекая из всего тела волшебную мелодию. Вот я снимаю дурацкие очки – клетку для твоего взгляда. Твое лицо опускается ниже, глаза не разрывают контакта. Только губы округляются и касаются… О-о, фак! Бля-а… Еще немного, я бы застонал в голос! Давно уже так не кончал! Хм, бедная уборщица, придется ей сегодня мыть не только толчок, но и стену. А главное – ни одной мысли о Сахи! Вообще ни одной… Неужели я вылечился? Нашел паяльник, который прижег-таки сдвинутый мозг? Или ты – это типа клин, которым клин вышибают? Да, бля. Вот уж правда: «Это безумие! – Нет, это Спарта!»