Теплое сердце

Сток в ванне, очевидно, снова засорился – мыльная вода плескалась чуть не по щиколотку, хотя я уже выключил душ. Потянувшись, я стащил с крючка полотенце и принялся вытираться, где стоял, - знал, что ледяной пол будет холодить ноги даже через резиновый коврик. Автоматически понюхал руку – кокосы и южный пляж. Водочная вонь отмылась, а вот грязь – нет. Хоть ты весь кокосами изблагоухайся, но, когда вымарался так, что дерьмо въелось под кожу, мыло не поможет. Может, не всякий разглядит пятна, и большинству покажется, что ты чистенький. Только вот детские глаза – они видят насквозь. И Мартышка случившегося мне не простит. И не забудет. Да и я вряд ли смогу забыть, как сестра на меня глянула, когда я за ней к соседке пришел. И тут объясняй, не объясняй... Она же сама видела, как мама передо мной среди осколков валялась и кровью пол поливала. Своими ушами слышала, как та звала на помощь, как умоляла спасти ее – от меня. Не удивительно, что с того момента Мартыха не сказала мне ни слова. Заперлась в своем молчании от чудовища, в которое превратился старший брат. И вот этого я уже матери не прощу – того, что она из меня сделала. Я и так многое потерял, если еще и сестры лишусь... Ну, тогда лучше уж в этой вот самой ванне утопиться. Просто дать себя подхватить течению, и... Как завороженный, я смотрел на паучка, которого пыталась утянуть с собой в бездну лениво уходящая в слив вода. Бедняга наверное свалился в ванну со стены, когда я потянул на себя полотенце. И вот теперь беспомощно вращается в небольшой воронке, в его паучьей перспективе, наверняка, представляющейся могучим тайфуном, природным катаклизмом, против которого бесполезно бороться. И все-таки это крошечное существо пытается противостоять стихии: сучит лапками, пробует ухватиться за любую твердую поверхность, любой ценой удержаться на плаву. Кто знает, может, у него остались где-то в дальнем углу паучиха с паучатами, и ему есть ради кого жить? Или им управляет инстинкт самосохранения – универсальная программа, которую насекомое не может ни обойти, ни отключить? Я наклонился и в последний момент поймал паучка, вырвал из жадно чавкнувшего жерла трубы. Утопленник замер на кончике пальца скрюченным голенастым комком, старательно прикидываясь мертвым. Я осторожно положил его на край ванны – тот, что примыкал к стене. Бедолага не шевелился – может, и правда, помер от страху? Или захлебнулся, и спасение пришло слишком поздно? Я вылез на пол, напялил на распаренное тело белье. Обернулся в последний раз, уже потянув на себя дверь. Паука на месте не было. В ванну он точно не свалился – я специально заглянул. Значит, удрал, хитрюга. И никакой тебе благодарности всемогущему божеству – спасителю беспомощных членистоногих. Ладно, может, хоть этим летом комаров в ванной меньше будет. Жаль, что самому мне на подобную удачу рассчитывать не приходиться. Буду тонуть, никто на помощь не придет. Скорее еще макнут поглубже или струю сверху пустят, чтобы наверняка захлебнулся, урод. Вся разница между мной и насекомым, к которому тоже никто особой симпатии не испытывает, заключается в том, что для него барахтаться или нет - не вопрос. На следующее утро Мартыха продолжила немую забастовку. Встала, как маленький робот, умылась, поела, пошла со мной на автобус. Я пытался всеми силами ее растормошить, но мелкая просто пялилась с отстраненно-замкнутым выражением в закованное льдом окно, в белизне которого кто-то протаял пару робких полыней. Если бы не невнятное мельтешение в их глубине, можно было бы подумать, что битком набитый скотовоз ползет через бесконечную равнину ядерной зимы, без особой цели или надежды на лучшее будущее, просто движется по инерции, потому что кости мертвого шофера давят на газ. Лица людей вокруг одинаково серы и безразличны, и даже Мартышка кажется маленькой старушкой, древним гномиком, седина которого прячется под легкомысленной шапкой с помпоном. Как же так вышло, что во всех нас сломалось что-то главное? И то, что заставляет нас продолжать двигаться вперед – одна базовая программа со стандартными настройками, которая выходит из строя последней – желание выжить. А это значит – на рефлексах делать то, что делают все, делают каждый день, из которых складываются год за годом. У «Слота» есть такая песня, где герои провели всю жизнь в зале ожидания, глядя, как поезда проносятся мимо, и мир меняется – но без них. А я вдруг понял, что, на самом деле, большинство из нас сидит в одном поезде, который тупо несется от станции Рождение к станции Смерть, и с этого поезда не способны сойти, хоть и хочется иногда рвануть стоп-кран или перевести стрелку. А может, это не поезд, а автобус с забеленными морозом окнами, который не останавливается по требованию. И вот когда ты это понимаешь, тогда и становишься взрослым. И не важно, какого ты роста – сто девяносто или метр с помпоном. Я был бы даже рад, если бы Мартышка снова устроила истерику на пути в школу. Вопила, пиналась и плакала, все, что угодно. Честно. Но она покорно переодела тапочки в раздевалке и побрела на урок. А я поплелся на свой этаж. Наверное, из-за того, что снова всю ночь промаялся без сна, мне привиделся глюк. Глюк имел твои очертания – несколько более бледные, чем обычно, без вчерашнего шарфа, но с мешком из «Пятерочки», который ты – то есть он - нервно тискал в руках, подпирая стену у кабинета английского. При виде меня видение встрепенулось, отлепилось от своей опоры и направилось ко мне, шурша пакетом. - Привет, - сказал я на пробу, уверенный, что глюк вот-вот рассеется дымом или, на худой конец, всосется обратно в стену. - Вот, мне чужого не надо, - в руки мне сунулся загадочный мешок, в котором прощупалась до боли знакомая коробка. – Иди, осчастливь гражданина Бабархаряна. Я уставился в твои северные глаза, сегодня особенно яркие – может, потому, что веки подозрительно покраснели по краю. Тоже бессонная ночка, а? - И тебя с добрым утром. Уже выздоровел? Мой подарочек помог? – я тут же пожалел и о словах своих, и о тоне, но было уже поздно. Линия челюсти у тебя отвердела на глазах, на скулах вспухли желваки. - Помог, - кивнул ты резко. – Понять, какой ты урод. Ты развернулся, готовясь шагнуть в класс, но я поймал тебя за рукав: - Эй, фирма пользованный товар обратно не принимает, - я попробовал всучить тебе злосчастный пакет, но ты не брал, так что я просто запихал его тебе за пазуху. Ни у кого раньше в глазах я не видел такого брезгливого отвращения – только не по отношению ко мне. - Знаешь, Новый, - глухо проговорил ты, глядя на меня так, будто я был обнаруженным под обоями раздувшимся от крови клопом, - я ведь не поверил сначала тому, что про тебя болтали. А оказалось, все гораздо хуже. Наши-то гоблины меня только в школе доставали, а тебе уже этого мало, да? По вечерам делать нечего, так ты решил театр одного актера устроить? А в драмкружок не пробовал записаться? Или вы теперь так роли распределили: дружки твои новые меня тут чморят, - ты мотнул головой на оптимистично-оранжевые стены, - а ты в свободное от школы время? В вареных от недосыпа мозгах забрезжило понимание, от которого из желудка к горлу метнулся кислый комок. Неужели ты, и правда, решил, что я и Бехтеев этот – как там сказал мент? – «недовинченный»... - Кстати, а вот и твои дружбаны, - твой взгляд отлепился от моего горящего лица и скользнул куда-то в конец коридора. Ну точно! Бек в сопровождении Тролля, легки на помине. Я сжал кулаки: да чтоб эта гребаная школа в рубероид закаталась, да там и осталась! Меня ж все равно вышибут отсюда, рано или поздно. Так лучше рано и с оркестром, чем с этими гандонами штопанными в одном ряду стоять – даже чисто теоретически. Вон, подваливают, веслами машут. Пусть они хоть один звук в твою сторону испустят, даже пик или пук – я обоих в трехлитровую банку закатаю и в кабинет биологии отволоку, к наглядным пособиям. Вот только чем ближе к нам подшаркивали будущие «пособия», тем крепче росло во мне подозрение, что я опоздал: по ходу, какой-то шустрила уже натянул обоим карманным монстрам сику на пику. У Бехтеева заплыл правый глаз, у Савушкина – левый, будто в зеркальном отражении. Да и вообще морды у обоих выглядели, будто «гоблины» с самосвала упали и тормозили головой по асфальту, иногда сшибаясь лбами. - Привет, - нерешительно начал Бехтеев, когда обе «жертвы ДТП» остановились в паре шагов от нас. Ты буркнул что-то в ответ, косясь на меня диковатыми глазами. Я вернул тебе взгляд: не, я чот не понял?! Хаски научился кусаться? Проснулась глубинная память предков-волков?! Вот только когда же ты насквозь больной успел осуществить свой геноцид? - Ты это, Шаров, - промямлил Тролль, получивший чувствительный тычок от своего приятеля. – Короче, извиняемся мы. Свинячьи глазки стрельнули в меня и тут же уткнулись в пыльный паркет. - Ага, ты прости нас, - завел Бехтеев партию второго мышонка, как будто ты был котом Леопольдом, которому они насрали под коврик. – Этого больше не повторится. Тэ-экс, по ходу, мышам подопытным не только пересадили мозг, но еще и говорить по-человечески научили. И кстати, кажется, что хирург все-таки не ты, потому что глаза у тебя примерно такого же диаметра, как и у меня, и ресницами так же тупо хлопают. - Так ты это, Шаров... – пациенты уходить не спешили и мутно топтались, кидая в мою сторону опасливые взгляды, - принимаешь извинения? Короче, я решил взять затянувшуюся мизансцену в свои руки. - Программу опознавания лиц заглючило? Шаров – это не я. Это вот он, - напомнил я и, взяв Тролля двумя пальцами за рукав, подтянул его поближе к тебе. – Так что давайте с чувством оба. Выразите всю глубину раскаяния. Вид у тебя по-прежнему был ошарашенный, как у кота, которому водой в морду плеснули, но ты все убогие излияния этих Дауненко выслушал и грехи им достойно отпустил. Прям папа римский, только без креста и шапочки. Где-то над головами забрякал нервно звонок. - Так это... мы тогда на инглиш пойдем? – робко пропищал Тролль, поглядывая то на меня, то в сторону англичанки, как раз проплывшей мимо с толстым портфелем. - Идите, дети мои, и не грешите больше, - проявил я великодушие. Гоблины рванули было с места, но Бехтеев тормознул рядом со мной: - Слышь, Мано... Ты скажи там своим – пусть видос удалят. В смысле, мы ж отстрелялись вроде, так? Блин, вот уж не думал, что кто-то назовет меня именем из прошлого – тем более, Бехтеев. Значит, подозрение мое верным оказалось – ютубовская авантюра сработала против всех ожиданий. Да еще как! Я лениво усмехнулся, стряхнул с лацкана Бекова пиджака воображаемую пылинку: - Ты снова обознался. Меня Май зовут. А свои тут все, - я слегка кивнул в твою сторону. – Вы просто ведите себя хорошо, крошки, и с вами ничего плохого больше не случится. В глазах Бека полыхнул темный огонь, но тут же погас, затушенный высунувшейся из класса училкой: - А вам, молодые люди, специальное приглашение нужно? Оба чмыря рванули в дверь, я двинулся следом. - Знаешь, Новый, - твое дыхание защекотало мне шею, послав по спине табуны волшебных мурашек, - ты просто шкатулка Пандоры какая-то – откроешь, а потом не знаешь, как то, что оттуда повылазило, обратно запихать. И вот чо это такое сейчас было? Спасибо или отъебись?