Теплое сердце

Чем ближе я подходил к дому, тем яснее становилось, какой же я сказочный долбоеб. Не знаю, от чего меня больше плющило: от того, что натурал-девственник с невинными голубыми глазками существовал только в моем воображении, или от того, что улыбка, которая в моих самых тайных мечтах должна была когда-нибудь вспыхнуть на твоем лице при виде меня, давно уже там сияла – только для другого. Тащась вверх по лестнице, я мысленно отвешивал себе пинки по яйцам: ну нахуя я повел себя, как последний олень? Ты же ни в чем передо мной не виноват. Я сам себя накрутил, да еще и фирме теперь должен – за гребаную пробку, которую наверняка уже востребовал неудовлетворенный гражданин Бабархарян. Благородные жесты, межу прочим, дорого стоят, а если конкретно – плакал мой сегодняшний заработок с чаевыми в придачу. Да и ты теперь от меня наверняка шарахаться будешь, от психа озабоченного. Буркнув «привет» матери, тупо гонявшей какой-то сериал по телеку, я прошлепал в нашу с Мартыхой комнату. Включил настольную лампу, чтобы не разбудить сестру, и полез в ящик с трусами и носками, который я использовал вместо банковской ячейки. Пальцы коснулись шероховатой задней стенки, но знакомого шелеста купюр не последовало. Я засунул руку поглубже, но не обнаружил ничего, кроме дырки в любимых синих боксерах. Чо за хрень?! Отогнав на край сознания неприятное предчувствие, я вывернул содержимое ящика на пол. Хватило пары секунд, чтобы кишки с новой силой связало скользким холодным узлом: бабла не было. Пнув ворох белья, я тяжелым шагом направился в гостиную. Мать развалилась на диване в цветастом халате – потрепанном временем подарке отца. На журнальном столике рядом – стакан с апельсиновым соком, в глазах – привычная пустота, которую не заполняли даже осколки чужой жизни, скользящие по экрану. Я сгреб стакан, принюхался. В нос шибанула вонь спиртного. Женщина на диване заторможенно перевела взгляд, но меня она не видела – зрачки зацепились за руку, сжимающую смысл ее жизни. - Где ты это взяла? – тихо спросил я. Знал, что, когда уходил, выпивки дома не было – я лично проверил все места, где у матери могли быть заначки. Это уже стало ежедневной привычкой, вроде как зубы почистить утром и вечером. - Сок? – она подняла выщипанные в тонкую ниточку брови, пыталась разыгрывать святую невинность. – В холодильнике. Там еще осталось. Хочешь? Я с трудом сдержался, чтобы не засветить стаканом прямо в это лишенное всякого выражения, когда-то любимое лицо. - Ты прекрасно знаешь, что я не про сок, а про то, что в нем. Я присел и пошарил рукой под покрывалом, прикрывавшим диванные проплешины и пятна. Брякнуло, по полу покатилась полупустая бутылка – как и ожидалось, вовсе не из-под апельсинового нектара. Я встал с пузырем в одной руке и стаканом в другой: - Скажи, ты мои деньги вот на это потратила? – трудно было сдерживать голос, но ради Мартыхи я старался не орать – слишком хорошо помнил, как сам просыпался от подобных скандалов родителей, а потом сопли пускал в подушку. - Какие еще «твои» деньги? – мать не отпускала глазами бутылку, будто одной силой взгляда хотела притянуть ее к себе. - Заработанные. Из ящика с бельем, - я треснул пузырь со стаканом на стол. Желтая жидкость выплеснулась на полировку, в воздухе поплыла сивушная вонь. – Еще утром они там были, а теперь – нет. Что мы теперь с сестрой жрать будем? Отвертку твою?! Или может водяру сразу из горла – чего стесняться-то, мы ж все тут свои! - Что ты несешь? – голос матери визгливо поднялся, перекрывая рекламу женских прокладок. – У нас еды полный холодильник! А я… - великая актриса прижала к розам на халате дрожащую руку, - я вся на нервах из-за вашего отца, и так спать не могу, так еще ты одним глотком на ночь попрекаешь! На дряблую щеку скатилась одинокая слеза, но у меня этот театр уже давно вызывал только отвращение. Я фыркнул: - Знаем мы твои глотки! Лучше бабки гони, какие остались. Я на них собирался сапоги Мартыхе новые купить, а то она вечно сопливится с мокрыми ногами. Хотя тебе-то откуда знать, что у нее уже подметки отваливаются? Шляешься, черт знает где… У тебя вон, одно на уме… - я болтнул прозрачной жидкостью в бутылке. – Скоро мозги уже так проспиртуются, что можно будет в баночку по ночам выкладывать, как вставную челюсть, – вот тогда спокойно и поспишь. Я подхватил стакан и отправился на кухню. Скрипнули пружины дивана: мать отлепилась от своего тихого причала и довольно бодро пошлепала за мной. Еще бы – я ведь уносил эликсир ее жизни! - Что ты делаешь?! – цепкая лапа впилась в мое запястье, ногти царапали кожу, но я продолжал выливать содержимое бутылки в раковину. - Это все, или у тебя еще есть? – я бросил пустую тару в ведро и повернулся к матери, стараясь сохранять хладнокровие. Она отступила на пару шагов, завопила, размахивая руками: - Как ты смеешь так с матерью разговаривать?! Это отец, сволочь, тебя подучил? Вы с ним – одного поля ягода! Только бы меня унизить, я для вас – просто грязь под ногами, которую можно топтать… Ну и прочее в том же духе – мамин репертуар в последнее время не слишком менялся, наверное, алкоголь подтачивал фантазию. Не реагируя на оскорбления, я методично обшаривал кухню – знал, что навряд ли мать одной бутылкой ограничилась. Но видно, сегодня родительница проявила-таки изобретательность – везде было «холодно», хотя по ее физиономии я видел, что что-то упустил, да и трындела «воспитательница» вполсилы, без вдохновения. Может, она в гостиной синьку припрятала? Я в последний раз окинул кухню дедуктивным взглядом. Мать топталась ровно посередине, как приклеенная, с усердием циркулярной пилы перечисляя наши с отцом перед ней прегрешения – прислушаешься, так выйдет, что это мы ей всю жизнь загубили и вообще ждем не дождемся, что она в могилу сойдет. Повинуясь какому-то наитию, я шагнул к ней и запустил руку в плафон-тарелку над маминой головой – через толстое стекло там просвечивала какая-то темная тень. Пальцы скользнули по мохнатой пыли и… наткнулись на округлый бок бутылки. - Отдай, паразит! – мать повисла на моей руке, навалилась всем телом, не давая подойти к раковине. - А ты деньги мои отдашь? – не выдержав, рявкнул я в ответ. - Деньги?! – безумный хохот заглушил доносящуюся из телека музыку – сериал как раз закончился. – Да это мои деньги, слышишь! Мои! – мать орала, пытаясь отобрать у меня бутылку и размахивая хищными ногтями в опасной близости от моего лица. – Ты еще мне не столько должен! Я на тебя всю жизнь угробила, всю свою молодость, а ты мне в благодарность… Я едва увернулся от нацеленных в глаза когтей и схватил мать за запястье. Она взвизгнула, рванулась, бутылка выскользнула из моих пальцев и разлетелась вдребезги. Я едва успел поймать вторую руку, а то не миновать бы мне смачной пощечины. С воем мать обмякла и повалилась мне в ноги: - Помогите, люди добрые! Убивают, а-а! Испугавшись, что и в самом деле сделал маме больно, я попытался ее поднять, но неожиданной силы тычок отправил меня на пол. Я заскользил в луже алкоголя, почему-то перемешанного с кровью, и улетел под раковину. Притормозила меня сливная труба, в которую я с треском и фейерверками вписался башкой. Дальнейшее напоминало сцену из плохой отечественной мелодрамы: я пытаюсь угомонить катающуюся по полу и брызгающую кровью из порезанных рук мать. В ушах звенят ее вопли про сына-убийцу, плач возникшей в дверях Мартышки и ор ментов, которым сестра открыла дверь. Потом наручники – на мне! Любопытные рожи соседей в дверях – это они полицию вызвали. Сердобольная тетенька из четырнадцатой квартиры забирает с собой всхлипывающую, с круглыми от страха глазами сестренку. Мать требует составить протокол. Рыдает, что я напился и набросился на нее с кулаками, требуя денег. Когда не дала, разбил бутылку и порезал ей руки осколком. В какой-то момент понимаю, что сижу с идиотской ухмылкой на морде, чем жутко раздражаю усталых копов, но поделать ничего не могу – ощущение того, что у нас в квартире открылся портал в параллельный и очень хуевый мир, все усиливается. Хорошо хоть, браслеты с меня сняли, выяснив, что я несовершеннолетний. Наконец появилась инспектор ПДН – точнее, инспекторша. Из-под форменной шапки торчит черный хвост, глаза по-восточному раскосые, хотя имя обычное, русское: Марина Степановна. Мать переключается на новый объект внимания, но инспекторша смотрит на меня, и я начинаю понимать, что конкретно попал – она меня помнит. - Значит, Май Андреевич Новый, - инспекторша садится на стул у обеденного стола, чтоб было удобнее писать. Куртку не снимает, только кладет на клеенку шапку, на которой блестят мелкие капельки – снег что ли пошел? – Снова, прости за каламбур. А я ведь искренне надеялась, что мы больше не встретимся. - Я в тот раз не при чем был, - напоминаю, косясь на ее коллег, топчущих вычищенный мной ковер своими сапожищами. – И теперь тоже не виноват. - Ага, и мамка твоя тоже сама себе руки располосовала, - хмыкнул усатый мент, на круглой морде которого явственно отпечаталось выражение «весь мир – гавно, а я в нем - гребаный сантехник». – Да чего ты с ним нянькаешься, Степанна. Все ясно, как божий день. Пьяный дебош, драка… - Усач, которого я мысленно прозвал Тараканом, кивнул в мою сторону. – Оба хороши, и мамаша, и сынок, Леонарды Недовинченные. Тут я вспомнил про свою «красивую» губу и сообразил, как мой портрет анфас должен был выглядеть в глазах копов. - Мамке штраф за нарушение общественного, - уверенно продолжал Таракан, не реагируя на истерические материны протесты, - пацана на учет, и давай поехали – мы тебя до дому добросим, а то муж ведь опять ворчать будет, что ужин остыл. Но Степанна косоглазая оказалась человеком обстоятельным. Объяснила, что для постановки на учет КДН требуется заявление и протокол. И что для меня это будет означать пятно на всю жизнь, еженедельные воспитательные беседы, строгий контроль успеваемости и посещаемости, и наконец – вот тут у меня кишки превратились в лед – сигнал в школу. Короче, в очередной раз пришлось мне засунуть свою гордость глубоко в анус: - Марина Степановна, - голос у меня дрожал от сдерживаемой ярости, но это было даже хорошо, пусть менты решат, что я типа раскаиваюсь. – Я готов перед матерью извиниться. Обещаю, такого больше не повториться. Только не надо протокол. Если в школе узнают, меня оттуда точно попрут. А я и так с трудом туда устроился, отец за меня просил. Где я тогда учиться буду? - А для таких как ты спец ПТУ есть, - встопорщил усы Таракан. – Там ты быстро и трезвенником станешь, и отличником. - Да не пил я! – вырвалось у меня - конечно, зря. Дыхнуть мне никто не предлагал, а водярой от меня несло за километр, я в ней, считай, искупался. Почувствовав свою силу, мать поломалась-поломалась, демонстративно суя под инспекторский раскосый взгляд забинтованные руки и жалуясь на сына-шалопая и кровопивца, но потом решила-таки заяву не писать. Быстро сообразила, что теперь сможет держать меня на коротком поводке, за который удобно дергать. Мне пришлось извинится перед ней при копах – и, естественно, забыть о бабках и Мартыхиных сапогах. Когда представители власти наконец свалили, унося с собой запах курева и еще оставшуюся на сапогах грязь, я отправился за сестрой. Проходя мимо дивана, где мать уже искала в складках покрывала пульт, остановился и тихо сказал: - Лучше бы ты не возвращалась, мам. Жила бы у своего хахаля и жила. Мы без тебя прекрасно справлялись. Даже не взглянув на меня, она наставила лентяйку на ящик, откуда раздались шумные аплодисменты – очередное ток-шоу было в разгаре. - Не тебе решать, как мне жить, - холодно заявила мать совершенно трезвым голосом. – Стоит мне пальцем шевельнуть, ты вообще вылетишь отсюда, оглянуться не успеешь. Что там этот полицейский сказал? Спец ПТУ, да? По мне, так неплохая альтернатива. Может, хоть там из тебя человека сделают. – И сразу без перехода. - Подвинься, не стеклянный. Я вышел из квартиры как оплеванный. Спустился на площадку между пролетами и долго курил – ждал, когда пальцы перестанут трястись. Что нафиг за день сегодня такой? Будто на американских горках прокатился, вниз, вверх, вниз, только в ушах свистит, а под конец, сука, мертвая петля. Был бы я один, послал бы всех строем на три буквы, ей-богу, и свалил, только бы меня и видели. Но что тогда будет с Мартышкой?! Кому она кроме меня нужна?