Теплое сердце

Я прижался ухом к двери кабинета истории, но из-за нее доносилось только невнятное «бу-бу-бу» - даже голосов было не различить. Блин, ну что там Юлиана резину тянет? Коридор, пока, пустой, конечно, но вдруг кто появится и спалит меня - в таком-то прикиде? Внезапно с той стороны послышался топот, и передо мной возникла круглая физиономия Капитоновой: - Новый, захо… - Тут глаза у старосты округлились, а пухлые губы изобразили идеальное «О». Я потеснил ее сиськи и пропихнулся в класс: - Здрастье. Ответом мне была полная тишина. Первой опомнилась историчка. - Новый, - она зажмурилась, а потом снова распахнула веки, будто надеялась, что это магическое действие заставит меня рассеяться дымом. – Что все это значит? И тут отмер класс. От ржача затряслась карта античного мира на стене, а бюстик Цезаря запрыгал по столу, направляясь к краю. От самоубийства его спасла историчка, поймавшая императора на пути к полу. - Тихо! – Училка врезала статуэткой по столу, от чего в воздух взвилась гипсовая пыль. Это немного умерило эмоции, но все равно смешки то и дело вырывались из судорожно сжатых ртов вместе с комментариями: - Блин, я сплю, или на Новом, правда, одно одеяло? - Эй, мужики, а чего это он босиком? - Новый, ты что, в школе ночевал, и у тебя тряпки сперли? - Ага, судя по хаеру, он точно только что встал. - Тишина! – Историчка снова постучала Цезарем и гневно уставилась на меня. – Потрудитесь объяснить, с чего это вы решили изобразить Коннора Маклауда? Какой еще, на хрен, Маклауд? Не, конечно, подлинного греческого одеяла у меня не нашлось, так что пришлось занять шерстяное Мартышкино. Я же не виноват, что оно в клеточку?! - Юлиана Игоревна, да не Маклауда, а Диогена. Вы же сами задали нашей колонке про киников рассказывать. А для киников очень важно было подвижничество. Ну, типа они свою философию практиковали в собственной жизни. Так что вот это, - я развел руки в стороны, - значит, что я отказываюсь от всех излишеств и удовлетворяю только самые насущные потребности. Причесываться, мыться и чистить зубы человеку для выживания совсем не обязательно. Как и одеваться во всякие там адидасы и кельвины кляйны. - Во! Я тоже родакам все время говорю, что мыться раз в неделю – только воду зря переводить! – донеслось откуда-то с камчатки. - А меня вообще в прошлой четверти завучиха с урока отправила стричься. Это чью насущную потребность она удовлетворяла? Точно не мою. На третьей парте поднялась рука – кажется, Смирновой. - Юлия Игоревна, а разве в Древней Греции был адидас? Историчка вытянула перед собой ладони: - Тише, ребята. Я рада, что вы так живо отреагировали на выступление вашего товарища. Но по правилам дебатов, отвечать ему должен ученик, представляющий другие философские взгляды. Ну, скажем, Платона. Так что к доске пойдет… - Училка заглянула в лежащий на столе журнал. - Шаров. Что?! Нет, блин, так не честно! Одно дело устроить перед тобой показ греческой моды, а другое – стоять совсем рядом и думать, что тебе видно в просвете одеяла, и как ты на это реагируешь, и беспокоиться о том, заметно ли, как реагирую на тебя я, и все это время еще и слушать, что ты там вещаешь с умным видом! - …киники считали, что люди ничем не лучше животных, и все, что им нужно, - есть, пить, спать, продолжать свой род. Но ведь люди не звери. У них есть бессмертная душа, а значит, есть и духовные потребности. Люди стремятся к красоте, добру и любви. Что ты там сказал? Любовь? То-то девчонки встрепенулись. Интересно, ты это чисто теоритически или… - Ну, что вы на это ответите, Новый? – донесся до меня голос исторички. Я сообразил, что тупо пялюсь на тебя, вместо того, чтобы изображать киника, и одернул одеяло. - А кто-нибудь видел ее, душу? И почему это у людей она есть, а, скажем, у собак – нету? Ведь некоторые собаки гораздо добрее людей. Вон, видели: вчера по телеку показывали дворняжку? Так она выкормила поросенка вместе со своими щенками. А как насчет мамаш, которые сдают родных детей в детдом? Или женщин, которые должны воспитывать своих отпрысков, а на самом деле им на них глубоко пофиг? Или папаш, что бросают семью ради бабы помоложе, а потом считают, что жалкие ежемесячные копейки покрывают их долг? Что, такие тоже к добру стремятся? Собака, которая чужому детенышу спасла жизнь, станет кормом для червей. А баба, которой бутылка дороже собственного ребенка, будет жить вечно? Блин, куда это меня понесло?! Я же совсем не это собирался говорить! Класс молчал. Кто-то неловко прятал глаза. Кто-то наоборот, чуть дыры на мне зенками не протер. С задней парты донеслось задавленное хихиканье. Меня потряхивало. На тебя взглянуть я не решался. Ты же не идиот, наверняка, все про меня понял. Жалкий ублюдок – зачем я вообще рот открыл?! - И совсем не в мире мы, а где-то На задворках мира средь теней… Это что – стихи?! А ты продолжал: - Душа каждого человека когда-то летала среди звезд. Но под грузом зла и низких страстей душа теряет крылья и падает вниз. Люди с бескрылой душой не помнят о том, что могли летать. Они ходят с опущенной головой, смотрят в грязь под ногами, и забывают, что над ними есть небо. Но если ты любишь, у души прорастают крылья. И когда смотришь на любимого человека, то видишь не его материальную тень, а истинную сущность, видишь всю красоту его души. Поэтому любимый для любящего всегда прекрасен… Кто-то свистнул, кто-то дебильно заржал, а я вспомнил, что не кит - мне дышать надо чаще, чем раз в полтора часа. Кстати, еще одна естественная человеческая потребность. Но как же ты, бля, красиво завернул! И кстати, ты специально всю эту лажу в мужском роде парил – «любимый», «любящий»? Или это у Платона так? Древние греки все ж поди пидарасы были. - Любовь, - я презрительно скривился. – Еще одна шняга, блин, простите, Юлиана Игоревна… Короче, еще одна красивая байка, которую люди выдумали вместе с душой, чтобы усложнить себе жизнь. Опять же – где она, любовь? Ее кто-нибудь щупал? Она круглая или плоская? Вон, у Капитоновой сиськи – не сиськи, а дыни, хоть она потрогать и не дает. А у Смирновой – сплошная видимость и поролон. Член тоже пощупать можно и даже измерить… На этом месте мое выступление потонуло в тотальном ржаче и выкриках из «зала», от которых у училки даже уши покраснели, а кувшин на груди так и запрыгал от волнения. Больше всех возмущалась Смирнова, даже пыталась запустить в меня ручкой, да промазала. Наконец, историчке кое-как удалось утихомирить публику. - Достаточно, Новый, - повернулась она ко мне, - думаю, мы все поняли, что ты имел в виду. А каково было отношение киников к обществу и государству? Вот только меня уже понесло. - Так я ж к этому и веду, Юлиана Игоревна. Человек должен жить по природным законам, а не по всем тем придурочным правилам, которые напридумывала горстка умников, а стадо вокруг подчиняется и даже не думает о том, что все может быть иначе. В природе как? Вы привлекательны, - я сделал шаг к тебе и закинул руку вокруг шеи. - Я – чертовски привлекателен. Так чего же время терять? Ты напрягся, но класс покатывался со смеху – для них это был просто очередной прикол. Я прижал тебя чуть крепче, а потом выпустил – слегка прифигевшего и взъерошенного. - И тут вмешивается общество. А вы предохраняетесь? А когда свадьба? А почему вы не пригласили дядю Петю и тетю Зину? А почему у невесты платье такого фасона – она что, уже беременная? А вы копите на квартиру? А почему у вас еще нет машины? А разве ваш старший не собирается в институт? Я обвел взглядом притихший класс и пожал плечами: - Сами подумайте. Крепко подумайте. Надо вам все это? Бежать, как хомячки в колесе, пока не подохните. А мы ведь рождены свободными. Только нам с самого детства говорят, что правильно, а что нет, как будто мы сами не знаем, что для нас хорошо. Нас сажают в клетку – сначала маленькую, детский сад. Потом побольше – школа. Дальше – вуз и работа. Нам все разжевывают и кладут в рот. Говорят, с кем можно, а с кем нельзя. Как плохо, а как хорошо. А хорошо только одно – внутренняя свобода, независимость и сила духа. В полной тишине историчка прошлась, шурша юбкой, между мной и передним рядом парт. Остановилась напротив тебя. - Ну и что же вы на это ответите, Шаров? Ты слегка откашлялся, посмотрел прямо мне в глаза. - Это привлекательная точка зрения. Но тогда человечество становится стадом, в котором каждый сам за себя. И каждый – очень одинок. Вот только большинство людей тяжело переносит одиночество. А знаешь, почему? Блин, ты же обратился прямо ко мне! Верно, я сам виноват, не фиг было на глазах у всего класса лезть обниматься. - Почему? – принял я вызов. - Потому, что каждый чувствует свою неполноту и ищет по свету свою половинку. Ведь люди когда-то были андрогинами – могущественными существами, которых боги разрубили пополам, потому что страшились их мощи. Одинокие половинки тоскуют, мечутся, и вот иногда им кажется, что они нашли недостающую часть, но они ошибаются и продолжают поиски. А кому-то везет, и они сразу встречают того, с кем когда-то составляли единое целое, и с кем уже не захотят расставаться. - Юлиана Игоревна! – Смирнова с третьей парты снова махала граблей в воздухе. – Так это что, Платон придумал про половинки? На нее зашикали, а я спросил: - А что, если ты уверен, что нашел свою половинку, но она, зараза, вполне себе счастлива и без тебя? Кто тогда ошибается? Люди – это не паззл. Там видно, совпадает узор или нет. А любовь… Она делает тебя слабым. Уязвимым. Зависимым от другого. Несвободным. - Наоборот. – Ты упрямо выставил вперед подбородок. – Когда люди любят друг друга, они становятся лучше и сильнее. Они становятся… как боги! Твоим словам вторили аплодисменты. Историчка захлопала первая, а потом подхватил весь класс. Да, звучало это все очень убедительно. Я и сам верил в такую вот лабуду еще полгода назад. Только с тех пор жизнь меня кое-чему научила. Интересно, а ты из собственного опыта говорил или просто потому, что Платон был идеалистом? - Что ж, будем считать первый раунд дебатов оконченным, - историчка уселась за стол и склонилась над журналом. – Новый и Шаров заслужили отличную оценку – оба. Садитесь. - Подождите, Юлиана Игоревна, - все не унималась Смирнова. – А кто же победил? - Да, кто? – раздалось с камчатки, и скоро уже весь класс напоминал украинскую думу: одна половина выкрикивала мое имя, вторая – твое, а училка металась у доски, пытаясь в очередной раз восстановить порядок. И вот в этот эпический момент раздается жуткий вопль, от которого у всех уши в трубочку: - Класс, вста-ать! Я-то думал, это ОБЖ-ист, а оказалось – классуха наша, русичка. Я и не знал, что эта пуделиха седая так орать может. Все подскочили, тишина гробовая, только у Капитоновой нос свистит – аденоиды, блин, удалять пора. - Юлиана Игоревна, это что у вас – урок истории или стриптиза? – Русичка устремила горящий взгляд на мое одеяло – того и гляди, огнетушитель понадобится. – Ваш гвалт даже через стенку слышно. - У нас дебаты по античной философии, - полным достоинства голосом сообщила Юлиана. - А обязательно их проводить в античных гм…костюмах? – Классуха обвела глазами класс, притихший, как стая воробушков под взглядом питона. Зрачки которого снова остановились на мне. – Или это была инициатива Нового? У меня аж пальцы босые поджались, но историчка встала между мной и разъяренной змеюкой: - Антонина Гордеевна, - блин, так вот как ее зовут, русичку-то! – мальчик просто нетрадиционно подошел к задаче, он только что дал отличный ответ. А теперь, если вы позволите, я бы хотела послушать других учеников. Шаров, Новый, садитесь. И вы тоже садитесь, ребята. Короче, классуха нехотя убралась, а я с огромным облегчением хлопнулся на стул рядом с Капитоновой. Она уставилась на мои голые коленки и сообщила: - А вот за дыни ты еще ответишь!