Теплое сердце

Всем знакомо такое чувство, когда ужасно чешется какое-то место, а почесать его нет ну абсолютно никакой возможности. Так вот, таким местом у меня был ты. Заебись, как хотелось подойти к тебе и спросить: про любовь ты тупо Платона пересказывал, или, и правда, так думаешь? И с чего у тебя вообще такие глубокие мысли – втюрился, что ли, в кого? Вот только поди тут подойди! После истории девчонки вились вокруг тебя, как рой пчел вокруг бочонка с медом. Смотрели в рот и, кажется, даже записывали что-то в тетрадочки. Цитаты из дельфийского оракула, бля. Того и гляди, автограф попросят. И так - на каждой перемене. Особенно настырной оказалась Смирнова – так и таскалась за тобой тенью, посыпая коридор блестками с век и воняя парфюмом фирмы «Бью мух на лету». Капитонова заметила, что я скучаю на подоконнике, и решила составить мне компанию. Хорошо хоть рядом не взгромоздилась, а то бы пипец и подоконнику, и батарее. - Ну все, - подытожила староста, проследив направление моего тоскливого взгляда. – Шаров теперь только после четырнадцатого будет доступен. - Почему это после четырнадцатого? – не понял я. - Не тупи, - строго сказала Капитонова и пошуршала чем-то в кармане пиджака. – День Святого Валентина на носу. А у нас вся стенгазета – непорочный ватман. Кстати, ты рисовать умеешь? - Сердечко нарисую, - признался я. - Сердечко я и сама могу, - буркнула староста. – А что ты вообще умеешь? Ну там, петь, танцевать... - На балалайке играть, - закончил я за нее. – Не, Капитонова. Про это ты забудь. Я в вашей самодеятельности участвовать не буду. Вон лучше Шарова позови. Он и на гитаре лабает, и голос у него ничо такой, сексуальный. - Ой, правда? – Толстуха аж просияла вся, вытащила из кармана мятую бумажку, огрызок карандаша и тут же на подоконнике дополнила короткий список твоей фамилией. - Э-э, - я похлопал ее по мягкому плечу, - ты бы сначала спросила самого трубадура, захочет ли он любовь воспевать со сцены. - Захочет-захочет, - Капитонова невозмутимо засунула листочек на место. – Не боись, у меня свои методы. Кстати, на нашем этаже не хватает почтальона. По-моему, как раз для тебя, бесталанного, должность. - Какого еще почтальона?! Блин, неужели уже полшколы знает, что я курьером работал? Ты что ль растрепал?! Не опуская смачных подробностей... - Блин, Новый, ну ты что, совсем тупой?! Кто Валентинки-то разносить будет?! Купидон с крылышками? Тут я припомнил, что в старой школе тоже вроде была такая фигня, когда на 14-ое февраля на всех этажах картонные коробки вешали с надписью «Почта», и туда школоло кидали мимимишные открыточки. Только вот у нас их обычно младшеклассники разносили. Я их ворохами в мусорку потом сваливал – мы с Сахи такой херней не страдали, а на телок мне было как-то пофиг. - Не, Кать, - отмахнулся я, глядя, как ты удаляешься по коридору, а Смирнова жужжит у тебя над ухом, и ты даже не пытаешься послать ее туда, откуда прилетела. – Ну какой из меня Купидон?! Ангел Смерти там еще куда ни шло... - Нет, это безнадежно, - Капитонова драматично хлопнула ладошку на глаза и завалилась на подоконник, аж дерево треснуло. – Стенгазеты нет. Купидона... Тьфу ты, почтальона тоже нет. А я, как всегда, крайняя. - Да ты расслабься, - успокоил я. – Ну его нафиг этого Валентина. От любви только нервы одни, депрессии и самоубийства. Оно тебе надо? Толстуха сдвинула ладонь с глаз и вперлась меня взглядом львицы, которой надо накормить голодный прайд. Моим мясом. - Так, Новый. Не хотел по-хорошему, будем по-плохому. Ты, вообще, знаешь, как Юлиану из-за тебя в учительской дрючили? Гордей вопила, что Юличка учеников морально разлагает и заставляет перед собой полуголыми дефилировать. Грозилась до директора дойти. Насилу там все утрясли. Так, Гордей – это, значит, наша классуха. Бля-а, вот так и знал, что с одеялом перебор будет. А у меня, между прочим, под ним трусы были! Это что, не считается? - Погоди! – Я заткнул фонтан Капитоновой. – Откуда ты вообще знаешь про все это? - Пф-ф! – фыркнула толстуха. – Да я за журналом заходила и своими ушами слышала, как Гордей Юлиану совратительницей малолетних обзывала. Если бы не англичанка, капец бы вообще Юличке. - А при чем тут англичанка? – Я почесал репу. Бешеный Одуван в эту логическую цепь ну никак не встраивался. - Да при том, - староста отлепилась от подоконника и наехала на меня «дынями». – Она как твою фамилию услышала, позеленела сразу и давай вопить, что от таких учеников учителей защищать надо, и что еще не известно, кто там кого совращал... – Тут Капитонова захлопнула рот, свесила подбородки на бок и посмотрела на меня так, будто только что решила, под каким соусом меня подать. – Слу-ушай, Новый! А давай ты на празднике стихи прочитаешь! У тебя получается хорошо. Только на этот раз по-русски, и чтоб все там прилично было. - Какие еще стихи?! – Возмутился я. – Я тебе что, Пушкин?! Но Капитонова уже снова навострила карандаш: - Так и запишем: Май Новый читает стихи о любви. Александра Сергеевича Пу... - Ты чо, с дуба рухнула?! – Я вырвал бумажку из пухлых пальцев и яростно скомкал. - Это я рухнула?! – Взвизгнула Капитонова. – Я в одном одеяле по кабинету истории не скакала и про поролон с дынями не философствовала! Ты вообще знаешь, что с тобой Гордей теперь сделает на первом же своем уроке?! Мозг трахнет, чучело набьет и в угол поставит. Так что я тебе тут, можно сказать, жизнь спасаю. Потому что Гордей – ответственная по мероприятию со стороны десятых классов. Так что единственный способ ее задобрить – вписать твое имя в ту самую программу, которую ты своими грязными пальцами сейчас мусолишь! Я с ужасом уставился на листочек в своем кулаке – не порвался ли? И тут я вспомнил про англичанку: - Погоди, но у меня же олимпиада по инглишу в понедельник! И мне кровь из носу надо пройти на районный этап. Так когда же я к этому вашему гребанному Валентину готовится буду?! - А вот это, Новый, - староста выцарапала бумажку из моих ослабевших пальцев и победно хихикнула, - уже не моя забота. Ты главное, скажи, какой стих читать будешь – пусть худсовет утвердит. Сейчас не обязательно, - пухлая ладошка великодушно махнула. – Можешь подумать до следующей недели. И Капитонова отчалила, покачивая широкой кормой. На физ-ру я пришел весь в печали. В раздевалке пристроился поближе к тебе. Колотун там был такой, что шкура сразу пупырками пошла, и в труселях все сморщилось - не до эротических фантазий. - Слышь, Новый, одеялко не одолжишь? – проклацал зубами Волобуев. – Я вообще не понимаю фишки с этой физ-рой: на лыжах бегать слишком холодно, а в трусах по леднику скакать – ништяк? - Может, тебе линейку одолжить? – Беззлобно предложил я. - Зачем? – Выпучился на меня одноклассник, такой же пупырчатый, как я сам. - Ну, измеришь там свой... меч. Нам же по физике как раз задавали про температурные воздействия. Заржали все – кроме самого Волобуева. - А у Волохуева не получится, - выдавил между взрывами гогота Компот, один из свиты Бехтеева. – Без микроскопа – никак. Дальше веселье развивалось уже без моего участия – мне было интересней исподтишка разглядывать тебя. Вот только из-за дубака делал ты все быстро, по-солдатски, даже майку не снял. Только и мелькнула веточка, кусочек татухи, когда одежка у тебя чуть задралась. Блин, странно, откуда у тебя это чудо-дерево? Такая огромная тату, да еще искусно выполненная – она же каких денег стоит! Не родаки же мастеру их отвалили, ей-богу. Я твою мамочку видел. Так откуда у тебя столько бабла?! И вообще, не только в бабле дело. Это же след на всю жизнь, да еще какой. На пляже, в бассейне, в душе, небось, все пялятся. Это тебе не звездочка на запястье, такую не сведешь на раз-два. Ее же наверное долго набивали. И больно. - Блин, Май, капец тебе! - А?! – Я дернулся и смущенно заморгал. Ну все, ты точно заметил, как я пялился. - Я говорю, уроет тебя физрук. У него задвиг на короткой форме. Всем, кто в трениках приходит, горло рвет. Мы с тобой одновременно уставились на мои спортивки. Ну да, все верно. Остальные пацаны щеголяли в шортиках. Дрессированные. - Да ладно, расслабься, - ухмыльнулся я. – Ну что он мне сделает? Но физрук, сука, сделал. Не, если бы не мой уговор с директором и не пара по физ-ре за прошлую четверть, то послал бы я этого гамадрила престарелого... писю у белки посмотреть. А так... Сорок пять минут, блять! Сорок пять минут этот геракл засушенный гонял меня по кругам ада, пока остальные преспокойно играли в баскет. Двадцать отжиманий. Двадцать кругов по залу. Двадцать подтягиваний на турнике. А потом все по новой. Если я начинал халтурить – ну, типа, висел слишком долго, или с бега переходил на шаг, эта сволочь хватала баскетбольный мяч и херак в меня со всей дури! Сначала пацаны надо мной ржали, а телочки смотрели со смесью жалости и восхищения – ну там, мышцы играют, все дела. Но под конец урока, жалели меня, наверное, уже все, хоть увидеть я этого не мог – не до того было, да и пот глаза заливал. Когда нас наконец выстроили для раздачи звезд и пиздюлей, это чмо в синем спортивном костюме остановилось передо мной с журналом в руках. - Ну что, Новый. Набегал ты сегодня на троечку. Ух,бля, так бы и уебал с вертухана в ебасосину! Когда все столпились у входа в раздевалку, я вдруг почувствовал тебя рядом. – Да не хандри! Михалыч всех так мордует. Не за треники, так за цветные шнурки в кроссовках. Не за шнурки, так за то, что по канату плохо лазаешь. Короч, во всем классе наверное два человека найдется, кому от него не прилетело. Вот так вот. А я-то мозг ломал, как бы к тебе подъехать. Все оказалось просто – жалость. Вот только мне от этого нефига не пиздато. Еще одной «приятной» новостью дня оказалось то, что душ в раздевалке не работал. Когда я открыл дверь, за которой, как предполагалось, скрывались желанные головки, брызгающие обжигающе-горячей водой, на меня упала швабра. Да, бля, гребаная швабра засадила мне по лбу, потому что вместо душевой в этой сраной школе был чулан с разбомбленным унитазом и барахлом уборщицы. Ладно еще я догадался не снимать труселя прежде, чем пошел на разведку. А то бы веселью не было конца. Я и так уже приготовился выслушивать потоки остроумия по поводу моего танца со шваброй, но тут случилось то, что заставило одноклассников мгновенно забыть обо мне. - Бля-а! Это чо за херня в натуре?! Вопль, перекрывший обычный гомон раздевалки, заставил всех обернуться туда, где стоял Компот – это он орал, и Тишичев – бледный, как моль, конопатый пацанчик, доходивший большинству парней в классе до плеча. Сейчас несчастный Тиша потерял свою природную бледность и стремительно наливался багровой краской, заставившей полыхать уши-локаторы на манер железнодорожных сигналов. Взгляды обоих пацанов сверлили что-то на полу, чего мне было не видно из за Тишкиных тощих ног. - Это не мое! – Голос у моли сорвался на петушиный фальцет. Паренек отскочил в сторону, и тут моим глазам предстала... черная анальная пробка. Та самая. Валяющаяся на затоптанном полу мужской раздевалки и обличающе указывающая массажной загогулиной на бьющегося в истерике Тишичева. - Ага, не твое! – Изрек в гробовой тишине Компот. – А чо оно тогда из твоей сумки выпало? – И пнул носком кроссовка интересную находку. Пробка подпрыгнула, зажужжала, и в раздевалку пришел апокалипсец.