Теплое сердце

Согласно Капитоновой, началось все за несколько недель до суицида, если не больше. Заметок в календаре она не делала (что меня, кстати, удивило), но помнила, что денек был теплый, солнечный, и физрук выгнал одиннадцатый класс пастись на лужайку – в смысле, на футбольное поле, мяч погонять. Катька в это время маялась на русском с какими-то долбаными упражнениями (лексикон – мой) и услышала из приоткрытого окошка подозрительный шум. Сидела она в прошлом году на другой колонке, так что вид на школьный двор с ее места открывался панорамный. Оторвав взгляд от тетрадки, Капитонова охуела (снова мое выражение, но оно наиболее точно передает эмоции Капы на тот момент). Посреди футбольного поля сцепились двое, и это была не борьба за мяч или обычный махач. Казалось, парни готовы убить друг друга: на нежно-зеленую травку брызнула кровь, драка перешла в партер. Разнять бойцов никто то ли не решался (кому охота схлопотать в зевло), то ли не хотел встревать в чужие разборки. Когда физрук, наконец, доскакал до штрафной площадки, ему удалось сгрести в охапку одного из берсерков. Второй, несмотря на слабые попытки Михалыча организовать перехват, вскочил на ноги и, прихрамывая, съебался. Все действо, естественно, вызвало крайнее возбуждение в массах. Урок физры был сорван. Русский в тогда еще девятом классе оказался на грани – почти все население первой от окна колонки изображало жирафов, а остальные два ряда пялились на их длинношееи упражнения. Гордею кое-как удалось восстановить порядок, но на первой же перемене народ рассредоточился в поиске свежих сводок с полей. Довольно быстро стало известно, что одним из футбольных камикадзе был Шаров, брательник коего учился в одном классе с Капитоновой и был – в то время – примечателен лишь родством с местной звездой. Потому что да, Шаров старший – красавчег и гитарист им же созданной школьной рок-группы «Сириус» - сиял на общеобразовательном небосводе альфой Большого Пса. По чесноку, Капитоновой уже из окна показалось, что она опознала в сплевывающем кровью беспредельщике знаменитость, но в тот момент староста не поверила своим глазам. По тому что тогда выходило, что Шаров старший начистил ебало своему ударнику. Это раз. А два – тот факт, что Шаров старший, будущий золотой медалист и вице чего-то там в СС, вообще начистил ебало, повергал в такой же шок, как, скажем, сама Капитонова, вызвавшая Смирнову на грязевой бой в луже возле школьных качелей. В общем - сократим Катькины эмоции - причина футбольного побоища оказалась довольно банальной. Ударник, который по рассказам очевидцев и начал драку, во всеуслышание орал о том, что от суки Шарова (старшего) залетела Мадина – подружка последнего, сестра первого, а по совместительству – десятиклассница и вокалистка «Сириуса». Короче, у меня от этого Дома-2 уже на тот момент башка пошла каруселью под припев из старой песенки: «Вот такая вот музыка! Такая, блин, вечная молодость!» Но история ведь, как известно, на сем не закончилась. Беглый самурай Шаров-кун в школе пару дней не появлялся – то ли стремался, то ли зубы лечил. Мадонна-Мадина тоже куда-то запропала – как болтали злые языки, делала аборт. Один покоцанный ударник мотался по коридорам тенью отца Гамлета – и это, когда подготовка к выпускному и праздничному концерту должна была идти полным ходом! Наконец все стороны треугольника худо-бедно снова стали появляться на уроках, но углы у этой фигуры теперь не сходились. Шаров старший шарахался от Мадины, ударник от Шарова, а солистка «Сириуса» - от них обоих. Да и «Сириуса» никакого скоро не стало – рок-банда развалилась сама собой. Близились ЕГЭ, и вот однажды классуха заявилась на урок физики и тухлым голоском объявила, что у Матвея Шарова в семье случилось несчастье. Самого Шарова Джуниора в тот день в школе не было, поэтому Гордей без помех могла наставить подопечных в том, как обращаться с одноклассником, потерявшим старшего брата. Всем следовало отныне всячески поддерживать «бедняжку», помогать ему и стараться избегать разговоров о «безвременно ушедшем в мир иной». Последний пункт, между тем, оказался самым сложным. Вечером того же дня в новостях показали сюжет о самоубийстве старшеклассника, и, хотя имя жертвы было не названо, а русичка обтекаемо говорила о «гибели», не одна Капитонова сложила два и два. С утра все разговоры в школе только и крутились вокруг суицида – и Шарова младшего, который, несмотря на бледность и странно пустые глаза, заявился-таки на уроки. Ведь если верить зомбоящику, обнаружил тело именно он. По воспоминаниям Капитоновой, большая часть класса начала сторониться тебя, как чумного, что, правда, ничуть не мешало им шептаться у тебя за спиной. Но были и те, кто не считал суицид заразной болезнью. Именно они доставали тебя вопросами. А правда, что ты нашел брата в ванной? А много было крови? А он был совсем мертвый? А чем он вены резал? Почему он это сделал? А что он в записке написал? Сначала ты просто отмалчивался или убегал, но любопытные становились все агрессивнее – стадо же не любит особенных. А таким ты в одно мгновение стал. Брат суицидника. Пацан, которого или не спрашивают на уроках, или ставят четыре-пять за тупое молчание у доски. Пацан, которому разрешают переделать заваленную лабораторку по физике и прощают не сданную домашку. Пацан, которому отдают принудительно собранное бабло – на венки-цветочки, и который не появляется в классе три дня после похорон. Школа между тем бурлила от слухов. Мадинка не сделала аборт и собирается рожать в деревне, куда ее вот-вот ушлют предки. Мадинка аборт сделала, но неудачный, и теперь она не сможет иметь детей. Мадинка никогда не была беременна, а просто мстила Шарову старшему за то, что тот обжимал Ксюху из параллельного. У Мадинки был выкидыш в школьном туалете по причине смерти любимого гитариста, и теперь она пишет на ВК суицидные стихи. Тебе приходилось выслушивать все это – и многое другое. Рассуждения о том, каким паскудой был твой брат, бросивший девчонку в положении. Каким он оказался трусом. Слабаком. Придурком, испортившим всем выпускной. Козлом, из-за которого в школу зачастили менты, а Психоложка (психолог Ложкина) таскалась по классам, проводя антисуицидные беседы. Быть может, если бы ты продолжал молчать и ни на что не реагировать, то тебя бы не сделали козлом отпущения. Но в один прекрасный день в раздевалке ты неудачно повернулся. Стая заметила воспаленную кожу и поджившие корочки. Стая почуяла кровь. Подробности Капитоновой были неизвестны, ибо сама она на тот момент натягивала треники на жирные ляжки за стенкой. Знала она только, что пацаны отволокли тебя к физруку с воплями, что ты себя порезал. Ты, конечно, сопротивлялся, даже кусался, как дикий зверек, но их было много, и им было весело. Михалыч сначала чуть в штаны не наложил, но, когда ты немного утих, выяснилось, что кровь и болячки – это всего лишь последствия свеженабитой татухи. Той самой, с деревом. Тебя отправили в медкабинет, в школу вызвали родаков, которые, конечно, потом дали тебе пизды... Я по собственному опыту знал, как стая реагирует на кровь. На запах страха или слабости. На едва заметные признаки того, что ты другой. Я как-то читал одну книжку, в которой пойманной птице, самой обычной, вроде галки, покрасили перья в яркие цвета. А потом отпустили на волю. Так вот – стая не просто не приняла ее, но заклевала насмерть. Книгу ту я так и не дочитал до конца, уж очень она была странная и страшная. Капитонова особо не распространялась на эту тему, но мне нетрудно было себе представить, как тебя начали клевать. И как ты сначала не мог ничего понять, был растерян, подавлен, обижен и зол; как тебя распирало от чувства несправедливости, как ты пытался что-то доказать, царапаться и кусаться в ответ, только раззадоривая превратившихся в хищников товарищей; как постепенно тебя охватило отчаяние и понимание бесполезности всех твоих действий; как ты смирился, став Шариком, но все же не сдался до конца. Но было и то, чего я не мог себе представить, как бы ни пытался. Как ты пришел домой из школы и нашел своего брата. Я попробовал на миг нарисовать в воображении мертвую Мартышку, но тут же отказался от этой затеи. Мартыха просто не могла умереть. Проще было представить, что сдох я сам. Но вот твой же брат умер. А у тебя с ним было так же? Наверное, да, судя по фотке. Там вы просто лучшие друзья. И вот твой дружбан послал все на хуй, и тебя до кучи. А ты раздобыл себе чемодан бабла, пошел и набил это гребаное дерево от жопы до горла. Тебе стало от этого легче? Или наоборот, ты хотел страдать еще сильнее? Пальцы автоматически теребили напульсник, но знакомого жжения не возникало. Блин, когда я дотрагивался до раны в последний раз? Неужели в понедельник? Странно. Учитывая последние события, я должен был бы расковырять болячки до костей. А вот – под напульсником просто подживший шрам. Аккуратная корочка и розоватое пятно там, где когда-то были буквы. Такими темпами скоро и сам напульсник можно будет снять. Значит, вот так сводится память? Клин клином? Только тебе свою татуху вряд ли удастся свести. Разве что вместе с жизнью. Интересно, Сахи все еще носит мое имя на запястье? Или он тоже что-то с ним сделал? Может, не так кардинально, как я. Просто прикрыл широким браслетом. Или часами. Или тоже вон, напульсником. Только я долго прятал под ним боль. А он – что? Стыд? Неудачный выбор? Задроченную совесть? Да хрен его знает! По ходу, я вообще хуево разбираюсь в людях. Да и в самом себе разобраться не могу. Иногда мне кажется, что внутри я похож на мусорку в парке – накидано всякой хуйни, в которой крысы копаются наперегонки с бомжами, и воняет оттуда холодным пеплом и блевотиной... Блин, ну вот, расколол я Капу, ввязался во всю эту хрень с Валентином, но разве стал понимать тебя лучше? Почему вскрылся твой уебан-брательник? Неужели, правда, из-за школьной Мадонны? И каким боком во все это вписывается наркота? Концы этой истории явно не желали сходиться, паззл не собирался. Блин, если б мог, вытряс бы правду из Мадины или ударника, но роковая телка свалила в другую школу почти сразу после суицида. А ее братан с палочками закончил 11-ый класс еще в прошлом году. Где их теперь искать? Да и хули они захотят со мной разговаривать. В общем, пришел я туда, откуда начал. А ты после истории в раздевалке хрен теперь даже смотреть в мою сторону захочешь, не то что рот открывать. Короче, в плане личной жизни у меня снова полная жопа. Весь в расстроенных чувствах я поплелся в «Пятерку» - отоваривать выцыганенную у Митяя наличку. Набрал жратвы подешевле, потащил к кассе. И тут я увидел призрак. Сначала я вообще не понял, что это Сахи. В отросших волосах уебищные неоново-синие полоски. В ухе штанга. Прикид какой-то... как будто его по подвалу бомжаки валяли. Штаны, драные на коленях, обтягивают отощавшую задницу, куцая куртка наоборот чуть с плеч не сваливается. И это Сахи, который всегда стригся под бокс и терпеть не мог патлы длиннее трех сантиметров, да еще крашеные? А пирсинги считал пидорством и признаком чмошничества? Стоп! А это вообще он? В магазе призрак шопился не один. Эскортом с ним телепались два незнакомых еблана – великовозрастных, двадцатник на вскидку. Оба, по ходу, чем-то закинутые, но счастья им, видать, было мало, так что они громко диспутировали у стойки с пойлом, выбирая яд. Сахи, непохожий на Сахи, скучал рядышком, нервно облизывая сухие губы. Бля, когда я видел его в последний раз? В последние мои месяцы в старой школе мы почти не пересекались. Сначала не появлялся на уроках я. Потом... случилось то, что случилось, он надолго исчез. Я даже хотел навестить парня, все-таки никогда не желал, чтобы с ним обошлись так, хотя руки иногда чесались дать ему в щи. Вот только смысл? Меня бы все равно вытолкали взашей, да и о чем было говорить? Потом мне вообще стало не до Сахиного дерьма, свое бы разгрести. И вот теперь вдруг... Чо мне делать-то? Пройти мимо него – типа не узнал? Сказать: «Привет?» Подскочить и въебашить ему со всей дури прямо по штанге? Чо, все сценарии возможны. Он же меня не видит. Взгляд скользит бесцельно по синеватым куриным телам и похожим на кишки связкам сосисок под стеклом. Нет, блин! Вот – он меня заметил! И узнал. Хуле – я-то нифига не изменился. Вечный олень. Кажется, он не рад меня видеть. Скользнул между своих объебосов, прижался теснее. Боится меня, что ли? Зря. Я шагнул вперед – мне все равно в ту сторону к кассе. Пошел быстрее. Ебланы все еще загружались пивасом и чем покрепче. Сахи спрятался у одного за спиной. Но я уже все рассмотрел. Длинные, как у Пьеро, рукава – тоже решение. Я посмотрел прямо в его глаза, подернутые пеленой чего-то, что наверное делало для него мир чуть светлее, – и ничего не почувствовал. Ничего, кроме короткого укола жалости. И тяжелого шевеления вины глубоко внутри: быть может, если бы не я, то... Хотя какого...?! Он сам сделал свой выбор, так? И я прошел мимо.