Теплое сердце

Сначала мне стало жарко. Дома я обычно мерз даже под одеялом, в которое заворачивался с головой наподобие рулета – батареи вечно были чуть теплые. А тут прямо потеть начал. И, конечно, проснулся. Сначала не понял нефига – вроде кровать стоит по-другому, стенка не с той стороны… Потом вспомнил – бля, я же у тебя сплю! Вернее, с тобой. И жарко мне вообще-то от твоей ноги в пушистом драконьем мехе, которую ты на меня закинул, преспокойно продолжая посапывать в две дырки. И ладно бы ты коленку там на меня положил. Нет! Зафигачил на меня бедро, сам притиснулся плотно, развалившись на боку и почти уткнувшись носом мне в грудь… А я в такие игры не играю. Потому что от такого соседства начинаю возбуждаться не по-детски. Еще немного, и стояк упрется тебе прямо в… Да куда-то между ног как раз и упрется. Проснешься еще. Решишь, что я снова на тебя маньячу. А я вообще не виноват! Это ж ты ко мне подполз! И главное, не разбудив тебя, мне из-под драконьей тушки и не вылезти – за спиной гребаная стенка. Немного помучившись, я решил потихоньку приподнять твою конечность и спустить с себя. Но не успел толком приступить к выполнению описанного плана, как из-за двери послышался шум. Бля, по ходу, твои родаки заявились-таки в родные пенаты. Тактичные, стараются сына не разбудить – шлендрают там в мягких тапочках, шепотом общаются. Я замер между тобой и стенкой, прикинувшись матрасиком. Помню, песенка была такая детская: Серый мышонок Тарасик Продал свой серый матрасик, Продал свой старый сундук И укатил на юг… Ну так вот, если мамка твоя меня тут обнаружит, я тоже очень быстро отсюда укачу, только совсем в противоположную сторону… Вот, блин, и накаркал! Скрипнула, поворачиваясь, дверная ручка. В приоткрывшуюся щель выпал язык желтого света, прочертивший через одеяло лунную дорожку. Я видел это через полузакрытые веки – почему-то казалось, открой я глаза, и меня обязательно спалят – такой вот инстинкт страуса. Желтую полосу на диване перечеркнула черная тень. Я даже дышать перестал. Если мамка твоя сейчас зажжет свет, то все: люстра - не ночничок со звездочками, пиздец мне настанет суровый и неумолимый. Но ночной посетитель подышал только насморочно, а потом аккуратно прикрыл дверь. Ффух… Я почувствовал, что весь взмок, а еще ты тут со своим мехом… Кстати, чот я не понял: у тебя в меху мыши завелись, или, правда, что-то шевелится? Причем довольно так целеустремленно, прямо на моем довольно уже твердом члене. Я открыл глаза и внимательно посмотрел в твое лицо, на котором лежали голубоватые тени ночника. Перед сном ты снял очки, и я мог беспрепятственно разглядывать твои тонкие синеватые веки и длинные, очень густые и очень черные ресницы, покоящиеся на скулах, как уснувшие бабочки. Нет, бред, как я мог подумать… Конечно, ты спишь. Вон, даже ни один мускул не дрогнет. Лицо совсем по-детски расслаблено – у Мартышки бывает такое, когда я подхожу к ней подоткнуть одеяло. Но, бля, вот опять! Моего члена что-то коснулось через фланельку штанов, провело вниз, потом вверх, снова вниз, вверх и захватило головку… Не выдержав, я издал какой-то полувздох-полувсхлип, и тут твоя безмятежная физиономия дрогнула, и по ней поползла, как трещина в маске, торжествующая и какая-то порочная ухмылочка. - Матвей, - прошептал я в полном смятении, пока что-то, похожее на подушечку большого пальца, обводило мою головку, начавшую пропитывать влагой ткань пижамы. – Ты не спишь? - А похоже, что я сплю? – Произнесли чуть слышно губы загадочного существа, вселившегося в тебя этой ночью. Глаза, казавшиеся еще больше без дурацких очков, распахнулись, и на меня уставились два синих омута. Мое крохотное двукратное отражение шло в них ко дну, беспомощно шлепая по воде ручонками. - Н-нет, - судорожно выдохнул я, потому что к пальцу на головке прибавилось еще что-то твердое и довольно крупное, надавившее на ствол и начавшее слегка тереться об него. – Матвей, т-ты… - мне удалось кое-как набрать в грудь воздуху, и я выпалил на одном дыхании, пока еще мог говорить, - ты уверен, что этого хочешь? Твои родители… уф-ф… они вернулись! - Да ну? – И снова эта усмешечка, никак не вязавшаяся с тем образом стыдливого девственника, который я себе нарисовал. – И тебя это остановит? Я почувствовал, как резинку моих штанов оттягивают книзу, и вот уже твоя рука – а что, бля, еще это могло быть?! – проникла внутрь и обхватила мой изнывающий член, сжав крепко, до боли. Твой собственный хуек при этом боднул мой пах, щекоча плюшем, а потом скользнул по головке, собирая с нее влагу. - Все, блять, ты сам напросился, - прохрипел я, чувствуя, как глаза застилает красноватая пелена, и мне становится абсолютно похуй на твою маму, папу, мертвого брата и прочих родственничков от рождества христова и до оного. Я скинул с себя твою ногу, опрокинул тебя на спину и одним рывком расстегнул молнию на шкуре. Ты оказался еще прекраснее, чем я себе представлял. Бледная, туго натянутая кожа, сияющая отраженным светом ночника. Маленькие острые соски. Трогательно выступающие ребра, которые я мог пересчитать кожей своей ладони. Темный кратер пупка, по форме совершенный, как след зайчонка в снегу. Впалый живот, твой член, ровный, длинный и такой напряженный, что торчал почти параллельно узкой полоске волос в паху. Черные ветви татуировки выступали из-под края легкомысленного плюша, будто под бутафорским костюмом, и правда, прятался настоящий дракон, готовый вот-вот обрасти чешуей. В одно мгновение, растянувшееся зачарованной вечностью, я вобрал в себя все это, зная, что навеки сохраню воспоминание, спрятав его в запароленную папку «То, что Май еще не испортил». А потом навалился на тебя всем телом, на ходу сдирая с себя дурацкую пижаму, кусая тебя за шею, впиваясь пальцами в щуплую грудь, выдирая из шкуры худые бедра… Ты сносил все молча, даже не морщился, если тебе и было больно, только смотрел, не отрывая огромных дымчатых глаз, смотрел так, будто тоже хотел навсегда запомнить, но вот только я понятия не имел, как будет называться папка, в которую ты сохранишь меня. Счастье и боль раздирали меня на куски, выжимая из глаз не меньше влаги, чем из несчастного, уже чуть не дымящегося члена. И все-таки я не решался идти до конца – ты был совсем сухой и очень тугой, я чувствовал это пальцем и знал, что слюны и моей естественной смазки будет мало, знал, что тебе будет по-настоящему больно, а я скорее бы умер сам, чем напугал тебя и сделал своим через боль. Поэтому я задрал твои бедра кверху, плотно их сдвинул, почти сложив тебя пополам – ты не сопротивлялся, ты был, как прекрасная кукла в руках кукловода, - и вогнал пылающий скользкий член тебе между ног. Я трахал тебя, надеясь, что диван не будет скрипеть, потому что уже не смог бы остановиться. Я кусал губы, чтобы не рычать и не стонать в голос. Я искусал их в кровь, чтобы не вонзиться зубами в твои хрупкие бледные голени, где могли бы остаться слишком откровенные метки. Ты уже не молчал. Ты тихо похныкивал в такт моим движениям, потому что мой член елозил по твоему, будто мстил за ту пытку, которой ты подверг его недавно. Все продолжалось недолго. Мои яйца со сладкой мукой шлепнулись пару последних раз о твою попку, и меня тряхнуло разрядом, синей молнией пронзившим все тело и на пару секунд вырубившим мозг. Когда я чуть прочухался, оказалось, что я валяюсь рядом с тобой на боку, а прямо передо мной в лунной впадине твоего живота остывает жемчужное море, оставленное мной. Часть спермы попала и на твой член, залупленный и напряженный, тосковавший по разрядке. Я приподнялся на локте и заглянул тебе в лицо: можно? Ты великодушно опустил ресницы. Я прикоснулся губами к алебастровой коже, слизывая с нее свой собственный вкус, смешанный со вкусом твоего пота. Ты потянулся и выгнулся в спине, дерево, обхватившее тебя ветвями, затрепетало, будто его крону тронул ветер. Я прошелся языком от груди до пупка, я нырнул в его таинственную впадинку и отправился ниже, пока не добрался до члена. Мои губы сами потянулись к увлажнившейся нежной головке, и я вобрал ее целиком, нежно посасывая. Я продвинулся глубже, насаживаясь на тебя ртом, чувствуя, как твои тонкие пальцы зарываются в волосы у меня на затылке, царапая кожу. Как ты подаешься мне навстречу и прерывисто вздыхаешь, так удивленно, как будто впервые увидел ящерку, отбросившую хвост. А потом ты заполнил своим вкусом весь мой рот, и я глотал его радостно и жадно, стараясь не проронить ни капли, вылизывая то, что осталось в складочках кожи у головки, не смея отпустить и поверить в то, что все уже закончилось. Потом мы лежали рядом – оба голые и блестящие от пота. Ты смотрел на звездные узоры, покрывшие потолок над твоей головой. Я смотрел на тебя – и не мог наглядеться. - Это дерево, - наконец тихо проговорил я и провел пальцем по тонкой веточке, доходящей почти до соска. – Откуда оно? - Из тату-салона, - проговорили губы, двигавшиеся на твоем лице, но как бы отдельно от тебя. - Да ясно, что не из семечка, - я проследил пальцем другую веточку, колющую сучками твои ребра. – Зачем ты его набил? Оно же небось туеву хучу бабла стоило. - Оно тебе не нравится? – лениво спросил ты, скашивая на меня фосфорецирующий в полутьме, как у дикого животного, глаз. - Не, очень нравится, охуенная татуха, - поспешил заверить я тебя. – Просто, мне кажется, от балды такую не накалывают. - Не накалывают, - подтвердил ты и снова уставился в узоры на потолке. – Я сделал ее, чтобы помнить. - Помнить – о чем? – спросил я и осторожно потер пальцем искореженный ствол, шершавый на вид, но такой бархатистый на ощупь. - Слушай, ты уже три вопроса мне задал, а я еще ни одного, - ты чуть повернул ко мне голову, и пушистая прядь упала тебе на глаза. – Откуда эта рана? У тебя на запястье? Я выругался беззвучно. Значит, ты ничего не забыл. А я-то, дурак, даже напульсник на ночь не снял, как обычно. - Ожог, - коротко ответил я, избегая твоего взгляда. - О, - только и сказал ты. И добавил, чуть помолчав. – Как же ты его заработал в таком месте? - Об конфорку, - я спрятал лицо у тебя на плече, вдыхая твой запах, стараясь надышаться им надолго, на все будущие ночи без тебя – кто знает, сколько их будет? - Случайно? - Ты уже третий вопрос задал, - вывернулся я. – Снова моя очередь. - Валяй, - ты чуть подвинулся и уткнул подбородок куда-то мне в макушку. Хрен знает, куда делась моя подушка, и искать ее не хотелось, вообще не хотелось двигаться, даже язык уже ворочался с трудом, но я все-таки спросил: - Ты очень любил своего брата, да? Ты молчал так долго, что я почти уже заснул, и поэтому твой ответ показался мне чем-то, прозвучавшим только в моей голове: - Нет, я его ненавидел.