Теплое сердце

Колян, школьный охранник, наверное, запомнил мою морду еще с того первого дня, когда я его чуть не залягал Мартышкой. И с тех самых пор невзлюбил. Приебаться ко мне сегодня было легче легкого – ворвался в дверь после звонка, штаны не по форме. Чоповец растопырился на входе и орал, брызгая слюной, что или я заявляюсь в «нормальном» виде, или он меня пускает только с разрешения завуча. Я молча развернулся и вышел. На всякий случай прогулялся вокруг школы и подергал дверь заднего хода. Заперто. Ладно, значит, это судьба. Чем тупо торчать тут и ждать, пока на перемене кто-то рванет перекурить, лучше вернуться домой и уладить вопрос с телефоном и «дядей» Митей. Я вытащил из кармана стыренную у отца Хаски сигарету. Подумаешь, пропал один штакет из пачки или два – кто заметит? Закурил и пошлепал к автобусной остановке. Чем глубже дым наполнял легкие, тем больше я убеждался в том, что принял правильное решение. Момент выпал самый подходящий: Мартыха в школе. Большинство соседей на работе. Остаются, конечно, вездесущие бабки, но они полуглухие и, будем надеяться, пуганые. Вот уж никогда не думал, что придется взять «хобби» домой, но если метод действовал на всяких отморозков и мудаков, то и на возможном будущем отчиме тоже должен сработать. Потому что этот еблан стопудово относился ко второй категории. Я открыл дверь квартиры своим ключом. На полу так и валялись содранные с вешалки вещи вперемешку с обувью – если мать или Митяй и вставали, чтобы выяснить причину бедлама, сил на уборку у них явно не хватило. Из все еще затемненной гостиной доносился клокочущий храп. Я пошел на звук и без удивления обнаружил обоих алкашей в койке. Машинально отметил, что постельное белье давно уже пора бы было поменять. И еще проветрить. И убрать с пола все то дерьмо, что они там накидали. Странно, наверное, я должен был испытывать что-нибудь. Отвращение, стыд, ненависть. Но все чувства словно перегорели во мне – как лампочка, которую забывали выключить месяцами, да что там, годами. И вот она обуглилась и почернела изнутри, и больше не горит, сколько ни щелкай выключателем. Та последняя вспышка, что случилась сегодня утром, всего лишь какой-то час назад, казалась теперь детской выходкой, глупой и бессмысленной. Понимание, бесстрастное и холодное, как утренний свет, падавший из щели между шторами, выхватило из мрака мои настоящее и будущее. Эта загаженная вонючая комната, прожженный окурками палас, торчащее из-под дивана горлышко бутылки и свесившаяся к нему вялая рука... Раньше мать хотя бы прятала выпивку. Теперь она нажиралась в открытую. И делала это не одна. Раньше от Мартышки удавалось хоть что-то скрывать, давать хотя бы слабую надежду на то, что когда-то может стать лучше. Мы медленно погружались под воду, вес матери тянул нас вниз, не давая вздохнуть, мы бились, мы пытались выплыть, но - вот оно, дно, дальше падать уже некуда. Не знаю, что мне открыло глаза – обоссанная кроватка сестры или встреча с Сахи, сломанным так, что за полгода парень изменился до неузнаваемости. Я не собирался ломаться. И не собирался смотреть, как сестра становится маленьким забитым существом в вечно грязной форме с пахнущим мочой бельем. Я подошел к окну и отдернул шторы в стороны, впуская в комнату свет. Стал методически перетряхивать валяющиеся на полу и креслах вещи – искал телефон. Его не нашел, но обнаружил в кармане Митяевых брюк несколько крупных купюр, горсть мелочи и мятую пачку «Петра I». Присвоил их без зазрения совести. Бесчувственные тела на диване стали подавать признаки жизни –по ходу, их тревожили чересчур яркий свет и шум, который производил мой шмон. Я решил ускорить процесс – подошел и содрал на пол одеяло, но тут же накинул его на мамку – в отличие от Митяя, трусов на ней не было. - Ты чо тво... – начал было алкаш, нелепо взмахнув рукой. Очень удобно. Болевой захват. Мордой в простыню. - Где мой телефон? – Спрашиваю без особой надежды, потому что иначе откуда бы у синяка бабло? В ответ – вопли, невнятные матюки. Бью в ебасосину. По почкам. Снова в зевло. Вопли захлебываются соплями. Мать окончательно приходит в себя, кидается ко мне, растопырив когти. Мне пофиг. Я просто отпихиваю ее обратно на постель, кажется, чересчур резко, она скатывается на пол. Диван кажется мне слишком мягким. Я скидываю «дядю» на засранный им же палас, угощаю пинками под ребра. Мать вопит так, что звенят стекляшки в пыльной люстре. Я снова думаю про соседей. И продолжаю обрабатывать Митяя. Жаль, я продал свои сапоги в безденежные времена. Кеды для моей цели не так хорошо подходят. Мать кидается на меня сзади, обхватывает за шею, пытаясь душить. Мне приходится уложить ее на пол. Митяй ползет, подвывая, воспользовавшись передышкой. Я даю ему добраться до косяка, а потом прикладываю об него мордой. Теперь повсюду кровь. Обои придется переклеивать. Они не моющиеся. Это меня злит. Я сгребаю дядюшку за шкирку и выкидываю в коридор. Там плитка. - Я в по... – Мать, совсем желтая, в плохо запахнутом халате, стоит в дверях и тычет трясущимся пальцем в телефон. – В полицию! Они тебя... - Давай, - спокойно говорю я и подошвой припечатываю шею Митяя к полу. Он извивается подо мной, как белый волосатый червяк. По плитке под ним размазывается красное. – Хочешь, чтобы я ему хребет сломал? Тогда сразу и скорую вызывай. Или лучше труповозку. Для иллюстрации переношу вес на правую ногу. Алкаш елозит по плитке мокрой щекой, слюняво умоляет о чем-то. Мать сползает по стене спиной, телефон выскальзывает из пальцев. Я добавляю дяде Митяю еще – на память. Пинками гоню его через коридор к выходной двери. Он смешно отклячивает зад, и я достаю его по яйцам. Мужик скрючивается, напоминая разваренную бледную креветку. Его руки просунуты между ног, он забывает беречь голову, и по ней тут же прилетает. Что-то хрустит. Внутри у меня разливается знакомое спокойствие. Тело само делает привычное дело. Наверное, для других это не так. А для меня, как музыка. Я знаю, что мать никогда не видела меня таким – только надсаты и те, кого мы выбирали на роль жертв. Психолог говорил, что у меня проблемы с эмпатией. Типа я не могу испытывать сочувствие, потому что не понимаю, что переживают другие люди. В смысле, умом я секу, что вот Митяю там на полу страшно, больно и стыдно, а еще, наверное, он хочет меня убить, порвать голыми руками – если бы только мог дотянуться. Но я не могу перенести эти чувства на себя. Когда носок моего кеда погружается в мягкий бок под ребрами, я не ощущаю отголоска чужой боли. Это потому, говорил психолог, что я плохо разбираюсь в собственных чувствах. И плохо их контролирую. Мозгоправ считал, что мне могут помочь дыхательные техники и медитация. На медитацию я сразу болт положил, не будда, а вот упражнения с дыхалкой иногда работали. Но лучше всего помогало насилие. Хотя и к психологу меня начали таскать из-за того, что такой метод не нашел горячего отклика в массах. Хотя надсатам он нравился – метод Мано. - Псих! Больной на голову! – Рыдала мать, пока я выволакивал голого дядю Митяя на лестницу. - Давай, скажи, кто я еще, - предложил я, бросив вялую тушу у верхних ступенек, - и я спущу твоего кобеля с лестницы. Постараюсь, чтоб прокатился все шесть пролетов. Как думаешь, сколько костей он сломает? Мать заткнулась. А я сходил в гостиную, собрал Митяевы манатки и вышвырнул на площадку. Потом подошел к мужику, сгреб за волосы, заставил подняться и перегнул через перила. Дал немного полюбоваться глубиной пролета, прежде чем сказал: - Еще раз сюда припрешься, буду учить тебя летать. Думаешь, получится?! – Я не мог себя видеть со стороны, но знал, что улыбаюсь. И что лыбился всю дорогу, пока пиздил нелюбимого дядюшку. Не знаю, может, это просто тик, потому что особого счастья я никогда от этого не испытывал, но на надстатов моя лыба производила впечатление, да и на Сахи тоже. Во всяком случае, ебля у нас после каждого «дела» получалась особенно страстной. Может, потому, что Сахи был немного мазохистом? - Я вырастила морального урода, - рыдала мать на кухне, где я отпаивал ее чаем и валерьянкой. – Извращенца и маньяка. Тебя не в колонию надо, а в психушку. Наверное, я и правда на этот раз мамку достал, раз она извращенца вспомнила. Обычно на слухи о Сахи предки предпочитали закрывать глаза. - Не будет ни того, ни другого, - спокойно объяснил я и сунул сигарету в рот. От такой наглости мать аж дар речи потеряла – чего мне только и надо было. Я прикурил и выдохнул дым ей в лицо. - Ты же сама сказала: я маньяк. Не хочешь ведь, чтобы с дядей Митей еще что-нибудь случилось? Или с тобой, не дай бог? Нет, ничего такого смертельного, я сиротой остаться не хочу. Я помолчал немного, затянулся. Смотрел прямо в ее глаза и видел, что ничего добавлять нет нужды. Мать все уже додумала сама. Хорошо, что у большинства людей такое живое воображение. - Ты же все-таки моя мама, - улыбнулся я, заставив ее вздрогнуть. – Поэтому давай договоримся так. Я позволяю тебе жить своей жизнью. Но ты больше не будешь превращать этот дом в притон. Не будешь таскать сюда своих дружков-алкашей. Не будешь пить при мне и Мартышке. И дашь жить своей жизнью нам. Дым поставил туманную точку в моем ультиматуме. Мать сморкнулась в скомканную салфетку, произнесла глухо. - Ты так говоришь, будто я сюда пришла комнату снимать. Это моя квартира. Забыл? - Моя тоже. И Мартышкина. Но если ты продолжишь в том же духе, то скоро ни у кого из нас ее не будет. Она только покачала всклокоченной головой. Потом поднялась тяжело и ушаркала в комнату, придерживаясь за стену. Я взял обеими руками тонкостенную чашку со свежим чаем. Держал, поднеся ко рту, чувствуя, как сначала горят, а потом немеют пальцы, и снова горят, уже иначе, болезненно, сильнее и сильнее, пока глаза не начинает щипать. Мелкими мы с пацанами зимой соревновались, кто дольше сможет продержать руку на раскаленной батарее. Я всегда выигрывал. Всегда. А кто победил в этой партии? Мано? Или Май?