Теплое сердце

- О, моя курточка! – Ты погладил синий рукав, кончавшийся намного выше моего запястья, как будто испытывал к старой вещи ностальгию. - А куртка Мая совсем порвалась! – Непрошено влезла Мартыха, сидевшая рядом на скамейке и возившаяся с молнией на сапожках. – Он полез на дерево – котеночка снимать, и разодрал ее о ветки. Потом он отдал кису хозяйке, и она зашила куртку немного. Но эта девочка очень плохо умела шить. Получилось некрасиво. И Май отдал куртку бомжикам. Им же холодно зимой. Я сделал вид, что роюсь в карманах в поисках несуществующих перчаток – может, хоть так ты не заметишь, что у меня щеки горят? Это вранье было, действительно, шито белыми нитками. - Как интере-есно, - протянул ты, оттеснил меня в сторонку и понизил голос. – Знаешь, а Капитонова поведала мне совсем другую версию событий. - Капитонова? – С беспощадной ясностью кирпичики головоломки встали в моей башке на свои места. – Погоди-ка, а как к тебе попали мои стихи? - Очень просто, - ты вытащил из кармана конвертик в виде кроваво-красного сердца. – Ты же сам мне послал валентинку. - Блять! - Что ты сказал? Блин, я еще и начал матюгаться при детях! Хорошо хоть, Мартыха не услышала. - Да так. Капитоновой надо фамилию поменять. Ей больше подойдет Купидонова. Что, говоришь, она там тебе натрындела? - Ну, что на тебя напала банда нарков, порезала на английский флаг, и ты чуть не помер у нее на руках. Вот это фантазия! Катьке бы романы писать. Триллеры, бля! - Как видишь, я вполне живой, - буркнул я. - Кстати, а что они от тебя хотели? Надо же, какой любопытный! К Капитоновой в соавторы метит? - Разве Катька не сказала? Мобилу отжать. - И больше ничего? Блин, это уже похоже на допрос! - Бабло, шмалево, что еще наркам может понадобиться? Мартых, давай, поживее там! Сколько можно копаться? Сестренка с достоинством королевы в изгнании вытащила из рукава шарф и принялась тщательно наматывать его, вытягивая шею. – А Капитонова тебе, случайно, не сказала, почему я именно на ее руках помирал? – Настороженно поинтересовался я. - Купидонова, - поправил ты, - посвятила меня в ваш пакт. И даже предложила стать его третьей частью. Ты, кажется, возражений не имеешь? Чего-то я уже за Капитоновской фантазией не поспеваю. Потому что при слове «пакт» в мозгу у меня всплывает только договор о ненападении Германии на СССР. Я принял умный вид. Когда ты нихуя не втыкаешь, искусство состоит в том, чтобы этого не показывать: - Ну, главное, чтобы возражений не было у тебя. - Да нет, - твои глазищи превратились в узкие голубые щели, рот растянулся в кривой улыбке, - условия вполне взаимовыгодны. Вы с Катькой изображаете внезапно вспыхнувшую страсть бэд боя и ботанки, а я играю скромную роль друга влюбленного героя. Бэд бой и ботанка прилюдно тискаются и сосутся, герой и верный друг тайком трахаются в кабинете музыки. И никто ничего не замечает. Все кул, бро. - Тискаться и сосаться вовсе не обязательно! – Меня аж перекосило, когда я представил жирные губы Капитоновой, ползающие по моему рту. – Подержаться за ручку там еще куда ни шло. - Ты уже и за кое-что другое подержался, - срезал ты и дернул себя за сережку, будто хотел выдрать ее с мясом. Я ухмыльнулся: - Вот только не надо тут сцен ревности. Если Капа тебя беспокоит, мы просто расторгнем договор. И оставь свое ухо в покое, - я перехватил твою руку и переплел пальцы с твоими – благо, свидетелей тут не было, а Мартыха была слишком занята застегиванием пуговиц на пальто. - Дебильная привычка, - ты сморщился, но руку не отнял. – Да мне пофиг на Капитонову. Она нас вроде как помирила, да и в целом человек неплохой... Просто не переусердствуй с лицедейством. - Ну мы идем уже или ночевать тут остаемся? Я отпрыгнул от тебя, с сожалением выпустив твою руку, и возмущенно воззрился на Мартышку: - Вообще-то, мы ждали только одного слоупока! - Пфф! – Сестренка дернула головой и направилась к выходу из школы с видом королевы, из изгнания возвращающейся. Мы переглянулись и потопали за ней. Уже в автобусе, покачиваясь рядом со мной в ритме дорожных выбоин и дыша паром, ты сказал: - Слушай, Май, в твоем стихотворении была одна строчка: «Просто позволь мне все рассказать». А что именно ты хотел рассказать? Блин! А я и забыл... Сам себя загнал в тупик. Хотя, может, оно и к лучшему? - Это долгий разговор, - ответил я уклончиво. – И он не для автобуса. - Ладно, - ты поправил рюкзак, сбитый с плеча какой-то жиробасиной, пробиравшейся к выходу. – Давай тогда встретимся без свидетелей. Радостная волна плеснулась у меня внутри, согревая ледяной мирок скотовоза, в котором не работала печка. Я быстро прикинул варианты: - Вечером выйдешь? - Не, не смогу, - тряхнул ты челкой. – Понятие «погулять с друзьями» для моих не существует. Потому что друзья – это нарки, гопота или жлобье, которые спят и видят, как бы меня споить, накурить, на что-нибудь подсадить, а потом еще и трахнуть. - Ну вот насчет трахнуть... – выдохнул я тебе в ухо. - Но я могу ночью, - продолжил ты, потирая ушко о свой жуткий горчичный шарф. - Как это – ночью? – Не понял я. - Ну, когда предки заснут, - спокойно пояснил ты. – Да не смотри на меня такими глазами, я часто так гуляю. И они никогда ничего не замечают. После работы устают и дрыхнут, как обрубки. Бля, кто там говорил про ящик с сюрпризами?! - И когда это – ночь? – Решил я прояснить детали. - Ну, - ты покусал губу, - часиков в 12 они точно отрубятся. Жди меня во дворе, я сам выйду. Только оденься потеплее, - ты окинул критическим взглядом выношенную куртку. – Ночью дубак жуткий обычно. Ты вышел на своей остановке, а я все не мог перестать думать о тебе - неприкаянно бродящем по улицам ночного города. Неужели тебе не бывает страшно? Или одиноко? Ты ведь не кот, чтобы гулять самому по себе? И даже не вампир... «А может, ты гуляешь не один? – Закралась в башку гаденькая мысль. – Может, тебе есть куда пойти? И есть к кому... или с кем...» Белый пар дыхания соткался на мгновение в образ Сахи – голого и смеющегося, конечно, надо мной. Я даже рукой перед собой помахал, развеял глюк. Решено. Сегодня ночью у нас состоится откровенный разговор. Я просто не могу больше мучиться в неизвестности, барахтаться в этом ворохе тайн, как в яме, полной цветных пластиковых шариков, - без возможности нащупать твердое дно или взобраться на стены. Ночью был действительно сучий дубак. Пока я ждал тебя – недолго, минут десять, - успел лезгинку сплясать, чтобы не отморозить пальцы на ногах. Наконец ты появился из парадки – чуть толще, чем обычно, от напяленного под пальто свитера, и шапке, дополняющей цветом ненавистный шарф, и надвинутой на самые брови. Все, что оставалось на виду от твоего лица – бледная полоска кожи и огромные глазищи, мерцающие звездами в свете фонарей. - Ты похож на взломщика, - объявил я, похлопывая себя по бокам. – Или ниндзя-дальтоника. - Почему дальтоника? – Твои слова тут же заставили очки запотеть. - Потому что ни один уважающий себя ниндзя не напялил бы шмот такого цвета, - я ткнул варежкой, занятой у мамки, в твой чудовищный шарф. - Значит, я не ниндзя, - фыркнул ты и чуть сдвинул шарф с носа, чтобы стекла очков очистились от тумана. – Куда пойдем? На эту тему я подумал заранее: - Есть тут одно местечко. Мы потопали со двора, бодро хрустя снегом. Улица была совершенно безлюдна, только редкие машины проносились мимо. Дымки выхлопа зябко жались к кузову, и от этого тачилы походили на поджавших хвост собак, спешащих поскорей убраться в относительное тепло будок-гаражей. Я задрал голову к небу, но звезд было не видно – над нами висели завихряющиеся оранжевой воронкой тучи, будто мы шли по дну огромной кастрюли, плотно накрытой крышкой и поставленной в морозилку. - Не стремаешься таскаться один среди ночи? – Спросил я и утер нос варежкой. - Стремаюсь, - ты беспечно глазел по сторонам, будто в темноте за сиреневыми конусами фонарей происходило что-то безумно интересное. – Именно поэтому и хожу. Нормальная такая логика! - То есть типа хочешь взглянуть своем страху в глаза и подобная хуйня? –решил я уточнить. Особенно напуганным ты не выглядел, но, может, это потому, что с тобой был я? - Подобная хуйня, - повторил ты мои слова и заскользил по раскатанной ледяной дорожке посреди тротуара. - А как же нарки, гопники и жлобье? – Подколол я, шагая рядом. - А я бегаю быстро, - заявил ты, явно лыбясь под своим шарфом. Ага. Я заметил. - А если они тебя загонят в тупик? – Попытался я развить ситуацию. – Прижмут к стенке? - Тогда, - ты подбежал к следующей полоске льда и прокатился по ней, - я просто стану невидимым. Я скептически хмыкнул: - Это типа у тебя такая суперспособность? - Типа да, - кивнул ты в шарф и пихнул меня на следующий каток. Я поехал боком, махая крыльями, чтобы удержать равновесие. Почему же ты не воспользовался этой своей супеспособностью, когда тебя голого на снег выпихивали? - Покажи! Стань щас невидимкой, тогда поверю. Ты прыгнул на лед и наехал на меня, чуть не повалив в снег: - Не могу. Ты особенный. И всегда будешь видеть меня. Разве ты еще этого не понял? Я обхватил тебя руками, чтобы удержаться от падения. Наши лица неожиданно оказались очень близко друг от друга. Я сдвинул варежкой твой мерзкий шарф. Мои губы сами ткнулись в твои. Это было так странно – наши тела разделяли слои толстой одежды, и все, что было нам доступно – обнаженная полоска кожи между шапкой и поднятым воротом. Я целовал тебя не только губами, но и щекой, и носом, всем, чем только мог дотянуться, всеми своими поверхностями пытался пробиться к тебе. Снаружи ты был ледяным, внутри – обжигающе горячим. Как пылающий коктейль, который надо пить через трубочку. Не знаю, сколько мы так стояли, но вдруг ты отпихнул меня, уперев руки в грудь: - Подожди, дай отдышаться... Твои зрачки стали огромными, почти вытеснив голубизну, будто с поцелуем я напоил тебя наркотиком. Ты вытащил из кармана знакомую уже баночку с апельсиновым ароматом: - Надо смазать губы, а то потрескаются. Смотри, какие у тебя... – ты потянулся пальцем к моему рту, но я отдернул голову. - Да иди ты, я не пидар, помадой мазаться. - А я значит, пидар, да? – Фыркнул ты грозно и ткнул пальцем мне в морду. – Между прочим, ты мне все лицо расцарапал! Я увернулся и потрусил прочь, стараясь не поскользнуться. Ты бросился следом. Я наддал ходу. Ты тоже. Вскоре мы неслись по ночной улице, гогоча и обмениваясь «любезностями», пока ты не напрыгнул на меня сзади. Обхватил руками за шею, ногами – за бедра и повалил в сугроб. Мы валялись там, и ты оказывался то сверху, то снизу. Но вот я позволил тебе усесться мне на грудь и насильно вымазать жирной субстанцией мой рот. Попало и на щеки, и на подбородок, потому что я мотал башкой, а ты потом аккуратно оттирал блестящие следы оттаявшими пальцами. Потом мы снова целовались – прямо развалившись в снегу, и я не чувствовал холода, хотя талые струйки бежали за воротник. Все тело горело под одеждой, будто меня бросили в прорубь, а потом разложили на верхнем полке и отходили веником до рубиновой красноты. Было, наверное, уже больше часа, когда мы добрались наконец до первоначальной цели: высотки в двадцать два этажа, Эвереста нашего микрорайона. Ты удивленно смотрел, как я набираю код на замке парадки, и он, пискнув и мигнув зеленым, пропускает нас в тепло. - Тут один поцик из старой школы живет, - пояснил я. – Мы у него зависали иногда. Изнутри дом, в котором обитал Мики, напоминал улей: лабиринт запирающихся коридоров, расходящийся от каждой площадки, а в них – соты квартир, набитых спящими бескрылыми насекомыми. У такой конструкции было два больших преимущества: жильцы дома из-за множества запертых дверей редко обнаруживали, что происходило на площадках между этажами, особенно верхними. В этом доме находился единственный известный мне не запертый ход на крышу. Туда-то я тебя и потащил. - Высоты боишься? – несколько запоздало спросил я, когда мы уже стояли перед узкой стальной лесенкой, ведущей на чердак. - Ага, - несколько напряженно ответил ты. – И что? Я ухмыльнулся: - Будешь действовать по принципу подобной хуйни? Ты решительно кивнул: - Не заморачивайся насчет меня. Надо лезть наверх – полезу. С восхождением ты справился нормально, хотя в луче телефонного фонарика я заметил, как скованно ты двигаешься, и как странно застыло твое лицо, хоть ты снова спрятал его под шарфом. Когда мы вылезли на крышу, я выключил фонарь. Знал, что через несколько минут глаза привыкнут, и можно будет спокойно двигаться, не спотыкаясь о выступы и намерзший лед. Огни города маняще мигали внизу, оранжевая крышка неба почти ложилась на плечи. Я чувствовал себя муравьем, забравшимся на самый верх кастрюли. Да, мы не можем из нее выбраться, крышка слишком тяжела и плотно пригнана, но мы можем посмотреть на варево, бурлящее в ней, в перспективе. И, быть может, понять свою роль в нем. И принять ее. Или от нее отказаться. Обо всем этом я рассказал тебе. А ты засмеялся и сказал, что ты никакой не муравей. Ты птица. Большая счастливая птица, которую долго держали в клетке и вот наконец выпустили полетать. Ты заскакал по крыше, раскинув руки и хрипло крича что-то бессвязное. - Чокнутый! – Орал я тебе, задыхаясь от счастья и смеха. – Гребаный дебил! Куда полез? Убьешся! Ты попытался оседлать перильца защитного ограждения, которому передалась твоя дрожь, и мне пришлось силком стаскивать тебя обратно. Ты брыкался, хотя тебя трясло от адреналина, а шарф размотался, открывая черную прорезь улыбки на испачканном сумерками лице. Мне удалось отбросить тебя в снег, где ты тут же затих, раскинув руки. - Я ангел. – Ты завозил руками вверх-вниз, рисуя в снегу крылья и глядя прямо на меня. – Ты тоже ангел, Май. - Разве что с черным нимбом, - хмыкнул я, но послушно повалился рядом с тобой и замахал руками, разгребая снег. Позже, совершенно задрогшие, мы спустились вниз и поделили мою последнюю сигарету на площадке между верхними этажами. Я рассказал тебе обо всем – почти. О старой школе. О надсатах и ганге. О Сахи – том, каким хотел его помнить. Я думал, что, если посвящу тебя в свою версию событий, то ты поймешь... Ты поверишь. Я ничего не упомянул о новой встрече с Сахи или о Косом. Ведь если бы я заикнулся о том, на что меня подписал Снайпер с Сашкиной подачи, ты бы подумал, что все это – огненные коктейли через трубочку, крыша и ангелы – было только ради одного: чтобы заслужить твое доверие, чтобы заставить тебя открыться... А ведь все не так! Совсем не так! Когда я закончил, ты какое-то время смотрел в окно, крутя в пальцах сигаретный фильтр. А потом сказал: - Знаешь, почему люди врут? Сердце у меня в груди оборвалось и осталось лежать где-то в желудке тяжелым пульсирующим комком. - Чтобы защитить кого-то, кто им дорог, - я неуверенно подбирал слова. – Или потому, что они боятся причинить боль. Ты повернулся ко мне и покачал головой: - Нет. Люди всегда лгут только по одной причине. Потому, что это им выгодно. Я не мог больше притворятся, что все хорошо. - То есть ты считаешь, что я тебе вру? Ты отстрелил бычок в пепельницу и взялся за свое несчастное ухо: - Почему ты в пятницу ходил с повязкой на глазу? Только не надо гнать, что делал это на спор. Тебе ведь тогда уже бровь расквасили, да? Я раскрыл рот и снова закрыл. Блин, тебе бы в следователи идти после школы. И вот чо мне сказать? Соврать про бокс? Ага, так ты и купился. - Понимаешь, - твои пальцы крутили сережку, оттягивая порозовевшую мочку, - если человек соврал тебе один раз, как потом отличить, говорит он правду или просто пиздит, как ты говоришь? Я пожал плечами, защищаясь: - Как будто ты никогда не врал. Тоже мне, святоша нашелся. - Я предпочитаю молчать, - спокойно ответил ты, и я увидел, что твои глаза все еще полны дыма. – Это мое право, так? Давай заключим новый пакт. Ты уважаешь мое право молчать. А не буду задавать неудобные вопросы. Я ощутил на языке горький вкус пепла. - То есть мы будем... танцевать в темноте? - Но мы же будем танцевать, - ответил ты и притянул меня к себе.