Теплое сердце

Ты действительно терпеливо подпирал стеночку в коридоре, когда я наконец выполз из класса. Пушистая челка оттеняла глаза, на виду оставался только один – пронзительно голубой, как колодец в летнее небо. Руки небрежно засунуты в карманы, одна нога упирается в стену, делая тебя похожим на ожидающую добычу цаплю. Я сделал судорожный вдох для храбрости и подошел. - Так что, значит, я прощен? Ты смерил меня оценивающим взглядом с ног до головы: - Ну-у… я еще не решил. - Мне что, на колени встать? – Предложил я без улыбки. Ты оторвал подошву от стенки и глянул по сторонам: - Идея мне нравится, но только не здесь. Сердце у меня дрогнуло и дало тяжелую пулеметную очередь в грудь: - Тогда где? У тебя родаки дома? Ты качнул головой: - Отец придет через час. Мать около шести. - Блин, - я скрежетнул зубами. – Мне Мартышку… ну, сестру надо из продленки забрать. - Ясно, - ты закусил губу – нарочно что ли меня дразнишь? И вдруг выпалил резко, будто решился на что-то. – Полчаса она еще подождет? - Ну, продленка до шести работает, но… - Я знаю тут одно местечко, - ты понизил голос, косясь на пацанов из паралельного, зачем-то телепавшихся в конце коридора. - Там сейчас тихо. – Схватил меня за руку и потащил за собой. Я думал, наш путь лежит до ближайшего туалета, но мы спустились на этаж ниже и дотопали до двери, на которой значилось: «Кабинет музыки». - Заперто же, - с сомнением сказал я, пару раз дернув за ручку. - Ненадолго. Ты сдернул с плеча рюкзак, порылся в нем, достал из пенала скрепку, разогнул и принялся шуровать в замке. Я тихо присвистнул: - Мэтт – профессиональный взломщик. Вот верно говорят, в тихом омуте… - На шухере лучше постой, - буркнул ты, не отводя глаз от своего занятия. – Я уже давно этого не делал, так что, может, не сразу получится. - Давно не делал? – Хмыкнул я. Ну-ну. Замок щелкнул, и ты потянул дверь на себя: - Мне брат показывал. Тут легко открывается, механизм изношенный. Я нахмурился, входя за тобой в кабинет, который ты тут же запер изнутри. - Разве у них не было ключа? Ну, чтобы репетировать? - Кто сказал, что они тут только репетировали? – Бросил ты, не глядя на меня, и отошел к окну. – Свет только не включай, спалят. В классе было темновато, мутная зимняя серость, сочащаяся из окна, позволяла различить контуры парт и очертания пианино; бельмами пялились со стен портреты бородатых композиторов, поблескивала медь инструментов за стеклами шкафа. Пахло мелом и почему-то женскими духами. - Так что тут еще делали доморощенные рокеры? – спросил я, чтобы заполнить неловкую настороженную тишину. Ты отвернулся от окна – словно вырезанный из черной бумаги против света: - Кто там собирался встать на колени? Я подошел совсем близко и спросил хрипло, глядя в таинственную тьму твоих глаз: - Ты уверен, что сегодня нет репетиции школьного хора или другой хуйни вроде того? - У Великого Мано очко сжимается? – Ты поднял бровь. Вот сука! Не знаю, чего мне больше хочется, придушить тебя или жестко выебать. Но, кажется, я уже подписался совсем на другое. Я опустился на колени, расстегнул твои брюки. Белая ткань трусов сияла в сумерках, под ней ты был уже напряжен. Быстро вошел во вкус, а? Наверное, ты принял душ с утра, потому что твой член приятно пах зеленым яблоком. Я целовал его так, как хотел бы целовать твои губы, а потом вобрал его в рот. Подождал, пока ты расслабишься, откинешься спиной в угол, образованный стенкой и боком пианино, запрокинешь голову, прикрыв глаза. Пока мои язык и горло заставляли тебя забыть обо всем, я пустил в ход руки. Гладил твои бедра, поднимаясь по ним все выше, переходя на попку, стягивая с нее школьные брюки. Пальцы забрались под края трусов, смяли гладкие булочки, развели, снова смяли. Ты тихо застонал и подался вперед, чуть не задушив меня – так глубоко в горло проскочила головка. Я не отстранился, просто попытался расслабить мышцы, и ты сам качнулся назад, чтобы тут же вогнать член обратно. Я едва успевал вдохнуть, отдав тебе инициативу, и в то же время не забывая продвигаться все дальше – уже массируя робко сжимающуюся дырочку и промежность, пока твои яички шлепали меня по подбородку. Ты всхлипывал, сжимая мою голову в ладонях, и мне уже не требовалось надавливать пальцем – ты сам почти насаживался на него, когда подавался назад. Ты кончил мне в горло, и я еще долго вылизывал твой опадающий член, пока ты приходил в себя, тяжело дыша и гладя мои волосы. Мне было трудно подниматься – молния брюк врезалась в каменный член, стояк был отчетливо виден, хотя полумрак в классе только сгустился. - Мэтт, - я положил ладонь тебе на шею, слегка надавил, надеясь, что ты подаришь мне то же удовольствие, что я только что доставил тебе. Ты закусил губу, взгляд скользнул куда-то в сторону, пушистая челка мотнулась: - Нет, я… Я не могу. - Все еще сердишься? – Это было единственное объяснение, которое пришло мне в голову. - Нет! – Выдохнул ты и посмотрел на меня расширившимися глазами. – Нет, я… - Твоя рука невольно потянулась к уху, упала, и вдруг ты развернулся ко мне спиной, оперся о пианино и выставил белеющую в сумерках попку. – Я хочу так. Я прифигел. Вот тебе и тумбочка с начесом! - Но… тебе будет больно, - я дотронулся до алебастрового полушария дрожащими кончиками пальцев, и ты вздрогнул, как породистый жеребенок. – Тут же ничего нет… - Я лихорадочно перерывал в памяти содержимое школьной сумки, но с тех пор, как Сахи стал частью моего прошлого, в ней не водилось ни гандонов, ни вазелина. - У меня есть, - ты нагнулся и стал рыться в карманах штанов, тыча попкой прямо в мой стояк, отчего у меня случился временный ступор. То есть ты что, спланировал все заранее? Но ведь еще недавно… Ты обернулся, гибко изогнувшись, и сунул мне маленькую жестяную коробочку: - Это гигиеническая помада. Сойдет? Я заторможенно снял крышку. Апельсин. Вот почему твои поцелуи имели такой вкус. Ты снова отвернулся, попка потерлась о мою ширинку. Все, бля! Я больше так не могу. Больно, не больно… В конце концов, ты сам напросился! - Я осторожно, - тихо сказал я и нажал ладонью тебе между лопаток, укладывая грудью на крышку пианино. Зачерпнул пальцем побольше жирной массы с цитрусовым ароматом и мазнул между беззащитно белеющих булочек. Рванул с себя штаны. Хуй выскочил наружу, и я чуть не застонал от мгновенного облегчения. Смазал головку, потом снова перешел на твою дырочку, массируя и растягивая пока одним пальцем, изо всех сил стараясь не спешить – и не кончить от одного твоего вида. Ты распростерся на черном лакированном инструменте, пиджак на спине задран и открывает белую рубашку, почти такую же белоснежную, как обнаженные ягодицы ниже. Челка упала на лицо, и я не вижу твоих глаз – только плотно сжатые губы, а рядом – пальцы, обхватившие крышку пианино, как спасательный плот. - Ты точно этого хочешь? – спросил я, поглаживая двумя пальцами тебя изнутри. – Здесь? Сейчас? - Просто сделай это, - глухо произнес ты. И я сделал. Когда головка протолкнулась в тебя, ты только коротко хныкнул, да пальцы заскребли черный лак. Я остановился, давая тебе передышку, но ты выдохнул: - Не жалей меня, не надо, - и сам толкнулся назад. Член проскочил в тебя, заставляя прогнуться и глухо вскрикнуть. - Тише-тише, - я гладил твою спину под рубашкой, поражаясь нежной гладкости кожи. Сейчас, когда я не видел татуировку, ты казался таким чистым и нетронутым, и в то же время порочным, как будто ты наказывал себя за что-то этой болью - или меня, или нас обоих… - Не спеши. Я осторожно двинулся в тебе, снова и снова, придерживая за попку. Ты тяжело дышал, но больше не стонал. Я стал толкаться смелее, пианино сотрясалось, твои пальцы скользили по черной крышке, будто наигрывая стремительную, но беззвучную мелодию. Я дернул тебя на себя, вцепившись в рубашку, увеличил темп. Внутри инструмента глухо отозвались струны – или это ты застонал, мучительно и низко? Но я уже не мог остановиться: я вбивался в тебя с отчаянностью последнего раза, хотя он был первым; я делал тебя своим, раз и навсегда. Я тоже дрожал, как струна, запертая в лакированном ящике тела, и мой звук вступал в резонанс с твоим. А потом за окнами зажгли фонари, и я взорвался у тебя внутри. Кабинет музыки залил потусторонний холодный свет. Я рассыпался миллиардами сиреневых звезд, исчезающих на твоем ночном небе. Когда все закончилось, мы сидели бок о бок прямо на полу, рядом поблескивали стертые учительскими подошвами педали пианино. Как всегда, после секса, хотелось курить, но я не смел нарушить возникшую между нами близость даже сигаретой. - За что ты сказал мне спасибо? – спросил я, впитывая всем телом твое тепло. - За стихи, - тихо ответил ты. – Мне никто никогда не дарил стихов. И тем более, не писал. Ты повернулся и посмотрел прямо мне в глаза, откинув челку: - Ты не стеклянный, Май. Я вижу тебя. Такого, как ты, трудно не заметить. Это я был стеклянным – слишком долго. Понимаешь, меня разбили и уже давно. Я пошел трещинами. И мне трудно, очень трудно поверить в то, что я нужен кому-то такой – ущербный. Твои слова жужжали внутри меня растревоженными осами, но я не мог уловить в них смысла. Разве ты стакан, чтобы тебя разбивать? Как ты, совершенный во всем, можешь быть ущербным? Ты опустил глаза и взглянул на часы: - Блин! Твоя сестра! Я подхватился, лихорадочно приводя в порядок одежду и рыская взглядом по классу: не осталось ли где подозрительных следов? Мы выкатились в темный коридор – кто-то уже успел погасить свет на этаже – забежали в сортир, а потом поскакали вниз по лестнице. Мне все еще не верилось: я все-таки отымел Хаски! Прямо в школе! В кабинете гребаной музыки! Не знаю, как я там написал олимпиаду, но сегодня я точно чувствовал себя чемпионом.