Теплое сердце

- Он никогда не дотрагивался до меня. Не больше, чем было необходимо, чтобы удерживать на месте. И никогда не позволял мне касаться его. Он не раздевался. Только расстегивал ширинку. Я тоже никогда не снимал одежду. Как будто под ней я был грязный или лишайный, и он боялся запачкаться, а то и заразиться от меня чем-то омерзительным. - В детстве я очень любил собак, но мне не разрешали завести щенка. Однажды я играл и представлял себя собакой. Взял пояс от маминого платья, завязал его на шее петлей вместо поводка и стал ползать под столом. Свободный конец пояса волочился по полу и зацепился за ножку. Я этого не заметил, просто почувствовал вдруг, как петля на шее затянулась. Я запаниковал, заметался. «Поводок» только туже врезался в горло, я хрипел, воздуху стало не хватать. Обнаружил меня под столом брат. Он присел на корточки и некоторое время смотрел, как я корчусь на полу, пытаясь ослабить удавку. Я помню его глаза - они были абсолютно непроницаемыми: ни испуга, ни сочувствия, ничего. Разве что легкая тень любопытства. Еще помню его руки, спокойно лежащие на коленях. Он просто сидел и смотрел на меня несколько долгих мгновений. А потом вытащил из-под стола и ослабил врезавшийся в шею узел. - Он всегда начинал с унижений и измывательств. Казалось, это заводит его. Помогает возбудиться. Позже я понял: так он искал оправдания своим действиям. Только убедив себя в том, что я шлюха, пидар, подстилка, он был в состоянии делать со мной то, что делал. И чем больше я возражал и огрызался в ответ, тем больше он зверел. Губы сжимались в тонкую белую линию, глаза превращались в узкие бойницы, из которых его взгляд вел по мне прицельный огонь. Наконец он склонял голову чуть набок, будто прислушивался к едва различимому шепоту, и тогда я знал – дело плохо. - Мелким я все время пытался увязаться за братом, хоть он и гнал меня или старался незаметно сбежать. Однажды он с друзьями полез в заброшку. Меня, конечно, не взяли, но я потихоньку пошел следом, представляя себя шпионом. Пацаны залезли на крышу старого паровозного депо. Естественно, я полез за ними. Крышу покрывали жестяные листы, гулко гремевшие при каждом шаге. Я спалился, несмотря на легкий вес. Ребята погнались за мной, брат впереди всех. Я почувствовал его ладонь на моей спине. Потом – скольжение вниз по жести, падение с высоты второго этажа. Рука треснула, как спичка. Кость высунулась наружу, прорвав рукав. Пацаны перепугались, кого-то замутило от вида крови и обломка кости, торчащего из раны. Кто-то предложил валить. Но брат подхватил меня на руки и понес домой. Он тащил меня почти километр и весь перемазался моей кровью. Все это время я почти беспрерывно кричал. - Я решил, что, если перестану сопротивляться, он постепенно потеряет ко мне интерес. И прекратит меня бить. Я оказался прав насчет второго. Синяков на моем теле убавилось. Но ему удалось сделать мне гораздо больнее, не касаясь меня и пальцем. Он убедился, что был прав. Раз я безропотно позволял делать это с собой, значит, я только прикидывался невинным. А на самом деле был блядью, которой все это нравилось. Так он говорил с самого начала, а теперь я предоставил ему доказательство. - Об этом он твердил все время, пока насиловал мой рот – грубо и жестко, выплескивая всю ту энергию, которую обычно тратил на побои. Я помню, что готов был сдаться. Метался внутри своей больной, дергающейся взад-вперед головы, цепляясь за единственную оставшуюся в ней мысль – мысль о смерти. И тут это случилось. Я стал невидимым. - Однажды нас с братом послали в магазин. Вернее, послали Витьку, а я увязался с ним. Это было на даче. Магазин находился в соседней деревне, дорога шла через лесок, казавшийся мне зачарованной чащей. Витька взял велик, я залез на багажник. В магазин он меня не взял – оставил на детской площадке рядом и велел никуда не уходить, ждать его там. Я играл и лазил по турникам, потом ждал, потом снова играл. Тогда у меня не было ни часов, ни какого-то представления о времени, но мне показалось, что на площадке я сидел уже долго. Я заскучал и пошел искать брата в магазин. Там было полно взрослых, но Витьку я не нашел. А когда вышел из магазина, то обнаружил, что его велосипед пропал. Я испугался. Вдруг Витя забыл про меня? Мама же забыла однажды кошелек в магазине. А кошелек гораздо важнее, чем я. Или еще хуже – с Витей что-то случилось? - Я решил вернуться домой самостоятельно и отыскать брата. Через лес вела всего одна дорога, но я все равно умудрился заблудиться. Забрел на какую-то поляну, густо заросшую огромными цветами. Их оранжевые в черную крапинку головки качались над моей макушкой, когда я шагал между стройными стеблями. Не помню уже, как выбрался из леса, но, когда я вернулся на дачу, дверь была заперта. Я долго стучал в нее, но никто не отпирал. Тогда я пошел по соседям: спрашивал, не видел ли кто моих родителей и брата, потому что они потерялись, и я не могу их найти. Соседи смеялись и качали головами, а я уже почти плакал. Наконец, мы наткнулись друг на друга на чьем-то пороге – родители тоже меня искали. Брат сказал им, что привез меня в обратно из магазина, и я убежал куда-то играть. Никто не поверил в то, что он просто оставил меня на площадке. Особенно после того, как я, путаясь в объяснениях, описал поляну с чудесными оранжевыми цветами выше моего роста. Ведь никто раньше такой в нашем леске не видел. Меня наказали: все оставшееся время на даче мне нельзя было выходить за калитку без взрослых. - Стать невидимкой легко – когда знаешь, как. Это все равно, что научиться плавать или кататься на велосипеде: получилось один раз - больше ты этого не забудешь. Дай мне руку – я покажу тебе. В первый раз лучше закрыть глаза. Потом это уже не обязательно. Сразу под веками начинается коридор, в нем множество дверей. Нужно просто бежать по нему быстро-быстро, как в компьютерной игре, когда на тебя нападают монстры, а у тебя закончились боеприпасы. И не забывать захлопывать двери за спиной. Каждая из них задерживает монстров. Пока ты бежишь, ты будешь становиться все меньше и меньше, пока от тебя не останется ничего, кроме яркой светящейся точки. И вот за последней дверью перед тобой откроется обрыв. Дальше ничего - только черная бездна. Но ты не должен бояться. Ведь теперь ты – только светящаяся точка. Ты не можешь разбиться. Ты не можешь упасть. Оттолкнись от края – и ты воспаришь… - В тот первый раз, прозрачный и невесомый, я висел в воздухе рядом со своим стоящим на коленях телом. Я смотрел на чудовищный узел, в который завязались мой рот и пах моего брата, и не чувствовал ничего. Это давало необыкновенное ощущение свободы – ничего не чувствовать. Я сознавал все, что происходит. Понимал, что это неправильно. Но мне было все равно. Ведь он использовал только мое тело, пустую оболочку. Меня там не было. Я стал невидимкой, и никто не мог причинить мне вред. - Но, когда все кончилось, мне пришлось вернуться. Мне всегда приходилось возвращаться. И тогда я снова начинал чувствовать. Все. - Я часто думал тогда: мама с отцом родили меня, потому что папа не успел вовремя вытащить, а мать была против абортов? Или они действительно хотели еще одного ребенка? Просто им не повезло. Они планировали второго Вика. Точную или улучшенную копию. А получился я. - Маленьким я все время болел. Горло, нос, уши. Фарингиты, тонзиллиты, гаймориты, отиты. Выражение маминого лица, которое я помню из этого времени – бесконечная усталость и раздражение. От очередей в поликлинике и аптеке. От бессонных ночей. От полосканий, промываний и компрессов. От меня. Я быстро научился не беспокоить ее по пустякам. Я научился вообще ее не беспокоить. - В начале это всегда происходило дома. До того, как родители возвращались с работы. Я стал приходить из школы позже и позже. Заходил в подъезд, только когда видел запаркованную напротив машину отца. Мама обычно возвращалась раньше, но раз я попался, когда ее задержали в офисе, и… С того дня я всегда проверял машину. - Дверь моей комнаты запиралась изнутри, но он сломал защелку. Ее нельзя было починить, я пытался. Отец обещал купить новую, но забывал, снова и снова. Тогда я и начал гулять по ночам. Брат сразу это обнаружил, но не мог просто меня заложить: как бы он объяснил, что делал в моей комнате после полуночи? Он стал подлавливать меня в школе. Кабинет музыки, где репетировала его группа, пустовал на последних уроках. Он знал, как открыть замок без ключа. И водил меня туда – играть соло на флейте. Так он это называл. Соло на флейте. - В первом классе у меня начало падать зрение. Врач прописал очки. Это еще больше подчеркнуло мое физическое несовершенство. Я хотел играть в хоккей – у меня хорошо получалось кататься на коньках. Но мне было нельзя. Я хотел ходить на тхэквондо, как брат. Но мне могли разбить очки. Мне нравилась стрельба, но очки подобрали неправильно, и я мазал мимо цели. Отец сказал, что со спортом у меня не выйдет, и меня записали на музыку. - К нам пришли гости, родственники. Отец с гордостью сообщил, что Витя сам научился играть на гитаре. К слову, инструмент был мой. И к этому времени, у меня тоже получалось неплохо. Вот только играл я пьесы, которые задавала учительница, и еще не умел подбирать на слух, как это делал брат. Вик сбацал какую-то популярную тогда песню, состоящую из двух аккордов, и все захлопали. Я думал, что сейчас отец попросит меня, и судорожно перебирал в голове те мелодии, которые выучил, и которые могли бы понравится гостям. Но никто из родителей так и не сказал, что я занимаюсь гитарой. - Я не мог смотреть Мадине в глаза. Она ведь по-прежнему приходила к нам в дом, хотя теперь мы пересекались с ней реже – потому что я почти там не появлялся. Но она отлавливала меня на переменах, заглядывала в лицо с выражением искреннего беспокойства и недоумения в карих глазах: «Где ты пропадаешь, Малыш?» Она всегда называла меня Малышом. «Ты видел те арты по Титанам, что я тебе прислала? Годные, правда?» «Ты идешь на фест пятнадцатого?» «У тебя все в порядке, Малыш?» Мы ведь были друзьями, и она не могла понять, почему я ее избегаю. Она искала причину в себе. - Я спросил его как-то, еще в самом начале: «Как ты можешь это делать, когда у тебя есть Мадина? Она ведь любит тебя». Его так переклинило, что я испугался, что он меня убьет. Он сказал, что если еще раз услышит от меня это имя, то отрежет мне губы, чтобы я не мог больше поганить его. А я заметил, что без губ будет некайфово сосать. В тот день он, и правда, меня чуть не убил. - На четырнадцатый день рождения мне подарили скейт-борд. Я просил его, когда мне было лет восемь, тогда я, и правда, мечтал о нем. Теперь я хотел новый компьютер, потому что старый был просто горой надрывно гудящего хлама. Но мне подарили скейт-борд. У меня плохо получалось на нем кататься, и он долго просто стоял в коридоре. Но вскоре я стал все время таскать его с собой. Он помогал объяснять мое вечное отсутствие дома, синяки на коленках, ссадины и ушибы. Помогал отвечать на вопросы врачей в травм-пункте. Я просто неудачно упал, когда пытался сделать трюк. Такое случается сплошь и рядом. - Брату всегда все давалось легко: учеба, музыка, спорт. Везде он мгновенно обрастал друзьями. Девчонки на него вешались банановыми гроздьями, ему только оставалось выбрать лучшую из них. Он и выбрал - Мадину. Не думай, что я завидовал ему, хотя это звучит, возможно, именно так. Я же видел, что ничто не приносило ему настоящей радости. Наверное, человек так устроен: когда у него есть все, когда солнце падает с неба, стоит ему протянуть руку, ему становится этого мало. Ему нужны будут дальние звезды, и, если он не сможет достичь тех, что снаружи, он будет пытаться добраться до тех, что внутри. Неудовлетворённость и тоска будут грызть его, будут толкать к пределу и даже за него. Таким, как я, тем, кому нужно бороться за каждое небольшое достижение, жить гораздо проще. Пусть даже эйфория от редкой победы будет испорчена тем, что ее не заметили, принизили, превратили в поражение. Ведь больнее всего, когда победу отняли у тебя, даже не дав попытаться. - В третьем классе на трудах мы делали панно из ниток и гвоздей. Я не успел закончить работу, и мне отдали ее домой. Надвигался очередной праздник, когда родителей приглашали в школу. Готовые панно должны были висеть на выставке в холле. Мое изображало снеговика. У меня были проблемы с мелкой моторикой – это я сейчас понимаю. А тогда труды просто люто ненавидел. Несмотря на это, я очень старался, чтобы снеговик вышел красивым – ведь это был подарок папе. Дома брат заметил, что я уже битый час потею над несчастной картинкой. Подошел и сказал, что в жизни еще не видел такого уродливого снеговика. Я чуть не заревел в голос. Рассказал ему про подарок и выставку. Брат предложил мне помочь. Я, конечно, тут же согласился: у Вика просто не могло не получится. Я думал, он подправит картинку там, где было криво. Но он взял клещи и стал выдергивать из доски гвоздики один за другим. Я запротестовал, но брат просто сказал, что такой кошмар криворукий исправить невозможно. Придется переделать все. И он переделал. На следующий урок я нес самого красивого снеговика в школе – вот только это был не мой снеговик. Я так и не отдал его учителю. Папа остался без подарка. Моей работы не было на выставке. А брат сказал, что никогда больше не будет мне помогать. Он сдержал слово. - За мной прочно закрепилась репутация лжеца. С того самого дня, когда я сказал, что брат бросил меня одного на детской площадке в чужой деревне. С того дня, когда я рассказал о поляне с тигровыми лилиями – теперь я знаю, как назывались те цветы. Мое слово всегда было против слова брата, которое каждый раз оказывалось тяжелее на весах родительской справедливости. Поэтому когда отец позвал меня на кухню для серьезного разговора и показал пакетик с белым порошком, который мать нашла в одной из моих книг, я молчал. Догадывался, как мешочек, застегивающийся удобно по краю, мог попасть ко мне в комнату, но не сказал ни слова. Я видел такие у брата – пустые, конечно. Я думал о том, где могло находиться то, что он туда расфасовывал. Я думал о том, что в последнее время его сперма изменила вкус: стала горчить и отдавать аптекой. - Молчание вывело отца из себя. Он сгреб меня за шиворот и начал орать прямо в лицо. Я болтался в его руке, как тряпичная кукла, но меня уже не было внутри. Я снова стал невидимкой. Парил рядом с кухонным плафоном, к которому намертво прикипели сгоревшие мухи, и думал о котятах. - Однажды на даче я заметил брата в компании старших мальчишек. Они волочили куда-то ведро: большое, изъеденное ржавчиной и перевязанное сверху грязной тряпкой. Сначала я подумал, что они ходили в лес за ягодами. Но когда подошел ближе, то услышал из ведра тихий писк. Я спросил, что это. Пацаны заржали, а брат улыбнулся загадочно и сказал: «Пойдем с нами. Увидишь». Я побежал за мальчишками, которые шли к реке. Старался идти как можно ближе к ведру, слушая писк. Иногда он затихал, и только ручка скрипела в ржавых гнездах, когда ведро раскачивалось. Иногда звуки становились громче и надрывнее. Я все пытался догадаться, что это, и куда мальчишки это несут, но в голову мне ничего не приходило. Наконец они остановились на крутом берегу над ивами. Я знал это место – тут иногда рыбачили мужики, но никто не купался: спуск к воде был слишком крутой, а сразу под ивами начинался омут. Пацаны решили перекурить, а брат немного приподнял тряпку: «Хочешь посмотреть?» Конечно, я хотел. Я заглянул в ведро, и в нос мне ударила смесь молока, страха и мочи. На кирпичах, которые положили на дно, ползали друг по другу слепые еще котята. Шерстка у них неприятно слиплась, они жалобно кричали, зовя мать. Еще ничего не понимая, я улыбнулся брату: «Можно мне взять одного? Вить, ну пожалуйста». Но брат натянул тряпку обратно: «Я обещал тебе посмотреть? Вот и смотри». Его друзья докурили, взяли ведро за ручку и стали раскачивать, считая вслух. У меня до сих пор в ушах раздается скрип заржавевшей ручки и этот счет: «Раз, два, три…» И молчание котят в ведре. Они как будто знали, что это конец, и перестали кричать. - Когда ведро с громким всплеском упало в реку, оно не сразу ушло на дно. Края зачерпнули воды, кирпичи тянули вниз, но внутри еще оставался воздух. Котята снова закричали, громко, страшно, и я очнулся от оцепенения, в котором был все то время, пока шел отсчет. Я кубарем скатился под откос, обдираясь о торчащие корни и ветки, и бросился в воду. Плавать я, конечно, не умел, но даже не задумывался об этом. Я просто пошел по дну, а когда вода поднялась до рта, набрал полные легкие воздуху и нырнул. Я брел через ил с открытыми глазами, но мало что видел – из-за ивняка вода в реке была темная и мутная. Очень быстро в груди все стало гореть, и я понял, что мне надо вдохнуть. Но вокруг была только желтоватая муть, даже над головой. Я оттолкнулся ногами ото дна, и мне удалось всплыть, но я не умел держаться на поверхности, в нос попала вода, и я начал тонуть. Спас меня брат. Помню, я уже лежал на берегу, отовсюду из меня текло, я кашлял и пытался снова научиться дышать. А он сидел надо мной молча и смотрел. Просто сидел и смотрел. А потом положил свою ладонь на мою мокрую щеку. Моя кожа ледяная. Его – горит огнем. И сказал: «Это наша маленькая тайна, да?» - Это я его убил. Я так же уверен в этом, как в том, что мы братья. Были ими. - Думаю, он не мог принять себя таким, каким он был: не мог принять это несовершенство в себе, этот изъян, эту слабость. Может быть, поэтому он подсознательно стремился избавиться от меня? Пока не понял, что без меня все будет только хуже? Он все время пытался убедить нас обоих, что во всем моя вина. Но он всегда знал, глубоко внутри, что это не так. Наркотики были только способом забыть или исказить правду. Как и Мадина. - Но она узнала. Она ведь тоже умела входить в кабинет музыки без ключа. Бедняга Стас думал, что Вик бросил беременную сестру. Но это она бросила его. - Мадина кричала, что все расскажет. Нашим родителям. Полиции. Учителям. Она хотела защитить меня – ведь она была моим другом. Брат, как всегда, пытался все повернуть с ног на голову. Но она видела то, что видела. Она первая ЗАХОТЕЛА увидеть. - Он послал меня к ней. Я должен был убедить Мадину ничего не рассказывать. Должен был сказать, что это случилось всего один раз и по моей инициативе. Должен был просить ее подумать о ребенке. Об их будущем. О наших родителях, которых правда просто убьет. - Ничего этого я не сказал. Я пришел к Мадине и отдал ей деньги. Много. Сказал, чтобы она уезжала и позаботилась о ребенке. Все равно куда, лишь бы никто не знал ее адреса. Она хотела спасти меня, а я хотел спасти ее. Потому что она уже сидела в ведре, которое раскачивали на крутом откосе. И на этот раз я не мог опоздать.