Теплое сердце

Есть такое очень меткое выражение: «Стоял, как громом пораженный». Я не стоял, а сидел – к счастью. Но чувство было такое, будто сквозь меня пронесся ураган по имени Мэтт и разметал по камушку стены той прочной крепости, которую я считал мирозданием. Ахуеть. Еще недавно я думал, что у меня проблемы, а предки сволочи. Да мои мамочка с папочкой просто ангелы, по сравнению с твоими родаками. Не, если начать сравнивать, то у меня вообще всю дорогу все было в шоколаде. Даже когда отец ушел, даже когда меня из школы выперли, а мать приволокла в дом дядю Митяя… Блин, многое теперь становилось понятно. Почему ты боялся высоты. Почему казался опытным в сексе, и в то же время наивным и нетронутым. Почему не мог спать по ночам. Почему сразу понял, что я наврал тебе про зоопарк, и притащил меня к себе домой. Но вот со мной рядом ты же спал. И не только… Я сделал все, чтобы напугать тебя и оттолкнуть, а ты сам сделал шаг мне навстречу. И еще один. И еще… Пока не споткнулся. Для меня это была только игра. Для тебя – толчок в спину с крыши. А теперь ты рассыпался на кусочки, и тебя невозможно собрать. Даже то, как ты рассказывал – сплошная каша из воспоминаний, недавнее прошлое, раннее детство, события до первого изнасилования, мозаика из случившегося после… Невозможно склеить все это в одно целое, собрать в скрапбук, налепить в альбом с названием «Жизнь Мэтта». Все равно, что пытаться собрать паззл из льдинок – все руки изрежешь об острые края, а «вечность» не сложится. Но если разбитое стекло нельзя склеить, его ведь можно расплавить. И отлить из него что-то новое. Похожее на то, что было раньше, но совершенно другое. Я бы хотел растопить тебя жаром своего тела. Я бы хотел вдохнуть тебя в новую форму своим дыханием. Я бы хотел отдать тебе свою кровь, клетки своего спинного мозга, свою почку и свое сердце. Вопрос только в том, примешь ли ты все это. Вопрос в том, нужен ли я тебе на самом деле. Или даже так: для чего я нужен? Ты же привык сам зализывать свои раны. Привык смотреть страхам в лицо и бросать им вызов. Быть может, все, что между нами было, - для тебя просто подъем на очередную высоту? Преодоление. Доказательство теоремы. От противного. Что ты хотел проверить? Что у кого-то может возникнуть желание тебя поцеловать? Что прикосновения могут быть нежными и нести наслаждение, а не боль? Что кто-то может относиться к тебе, как к человеку, а не к посудине для удовлетворения естественных надобностей? Тогда велика ли разница – кто именно этот кто-то? Быть может, я просто под руку подвернулся – удачный вариант, в чем-то даже похожий на эту гниду, твоего брата, как ни тяжело это признавать. Даже внешне между нами есть что-то общее – рост, телосложение… Да и внутренне… Теперь это сходство меньше, но еще год назад я тоже считал, что правлю миром, и у меня все под контролем. Я тоже жил в своем идеальном мирке, вращавшемся вокруг меня и того, что я считал правильным. И если что-то не укладывалось в придуманные мной правила, я ломал это, беспощадно и жестоко. Да, с тех пор я здорово изменился, но… тот прежний я оставался моей неотъемлемой частью, как опухоль в мозгу, которую хирурги не решаются удалять, чтобы не убить пациента. Интересно, ты потянулся ко мне, потому что я напомнил тебе брата? И что тогда двигало тобой – любовь к нему или ненависть? Все эти вопросы толпились у меня в голове, но я не решался раскрыть рта. Как можно спрашивать о чем-то человека с содранной кожей? Потому что вот ты сидел передо мной, почти утонув в подушке-льдине - совершенно обнаженный, раскрытый, беспомощный. Щит отброшен. Панцирь снят. Раковина распахнута. Мне казалось, я вижу биение твоего сердца в клетку ребер, будто у меня вдруг открылось рентгеновское зрение. Вижу бабочек, порхающих у тебя в животе, толкаясь в диафрагму. Одно грубое прикосновение – и все будет уничтожено. Ты захлопнешься, и больше не раскроешься никогда. Твои осколки разлетятся по ветру стеклянной пылью, затанцуют в лучах софитов. Ты рассыплешься снегом, просочишься сквозь мои пальцы. Что я могу сказать, чтобы удержать тебя? Что я могу сделать, чтобы исцелить? Тут мне пришло в голову то, о чем никогда раньше не задумывался. Наверное, исцелить – это значит, сделать целым. А что тогда значит «целовать»? И если эти слова происходят из того же корня, будет ли действие иметь ту же силу? Быть может, иногда лучше сделать что-то, чем сказать тысячу слов? Твоя рука все еще лежала в моей – холодная и неподвижная. Лицо было бледным и безжизненным, глаза уставились в пол. Только губы слегка подрагивали, будто по ним еще пробегали судороги после сказанного, будто каждый произнесенный звук причинял им боль. Я потянулся к тебе - очень осторожно - и ткнулся губами куда-то в уголок рта, потому что ты сидел ко мне вполоборота. Вышло неловко, как в первый раз. Ты не отстранился, но и не ответил. С таким же успехом я мог чмокнуть манекен или того пластикового оленя за сценой. Тогда я бережно взял твое лицо в ладони и повернул. Теперь я мог накрыть ртом твои губы, тереться о них, посасывать, проситься внутрь. Сначала твои зубы были плотно сомкнуты, челюсти напряжены. Но я гладил твои скулы кончиками пальцев, и чувствовал, как каменная твердость уходит, как начинает таять лед. Вдруг у тебя вырвался судорожный вздох, и губы чуть приоткрылись. Мой язык толкнулся между ними, но замер на пороге. Я хотел быть уверен, прежде чем двигаться дальше. И вот я ощутил первое робкое прикосновение. Ты сам двинулся мне навстречу. Язык толкнулся в мой. Губы втиснулись в мой рот. Казалось, возбуждение отдыхало где-то на Северном полюсе, но ты будто коснулся меня волшебной палочкой, и я вспыхнул. Ладонь скользнула тебе на затылок, зарываясь в волосы. Зеленое яблоко. И еще что-то сладковато-терпкое: твой собственный аромат, смешавшийся с запахом шампуня. Мне стало мало твоего рта. Мои губы и язык хотели почувствовать тебя всего. Твои очки полетели на искусственный снег. Я выцеловывал твое лицо, продвигаясь к уху – тому самому, со шрамом. Прошелся губами по розовой раковине, по каждой трогательной извилине, и засосал маленькую мочку. Моя рука, свободная от твоих волос блуждала в поисках доступа к твоему телу. Но на тебе, как назло, была туева хуча одежды: свитер, рубашка, заправленная в джинсы, и – блин, еще что-то под ней. Не хватало только гребаного бронежилета… Я, правда, пытался быть осторожным, но, когда потянул за очередную тряпку, раздался отчетливый треск. - Май, - неожиданно то ли хихикнул, то ли всхлипнул ты куда-то мне в шею. – Дай я сам. А то потом мне опять без пуговиц ходить. Или без рукавов… Пока ты раздевался, я не отрывался от тебя – целовал обнажавшуюся кожу, откидывал в сторону ненужные тряпки. Пока наконец их больше не осталось. Странно, но я никогда не видел тебя без одежды при таком ярком свете. Только в темноте. Или в сумерках. Или частями. Оказалось, что ты белоснежный. Ты светишься весь. И в этом ярком сиянии даже дерево, обхватившее тебя искореженными ветвями, казалось тоньше и меньше. Я замер, любуясь тобой, а ты настороженно смотрел на меня в ответ – прекрасный и беззащитный, маленький принц в ледяной пустыне. И тогда я понял с нерушимой уверенностью: не было больше никого. Никто не прикасался к тебе, кроме меня. Не знаю, как Сахи узнал о татуировке, но… Тот наш поцелуй был у тебя первым. Я стал твоим первым мужчиной – по-настоящему стал. И теперь ты снова хочешь меня, я вижу – несмотря ни на что. Мой пристальный взгляд смутил тебя. Пушистые ресницы опустились, на скулах проступила краска. - Май, - попросил ты тихо и прикусил губу. – Разденься. Пожалуйста. Всего-то? Да я бы для тебя из шкуры выпрыгнул! Мои шмотки цветным листопадом разлетелись по всей сцене. Я грохнулся на жопу – так торопился выпутаться из штанов. Ты хмыкнул - это был почти смех, и я записал на свой счет еще одно очко. Твои глаза уперлись в мой впечатляющий стояк, с губ сорвался хриплый вздох. Мне так хотелось немедленно опрокинуть тебя на спину, задрать ноги к ушам и вбиться между твоими круглыми беленькими булочками. Но сейчас мои желания ничего не значили. Я хотел понять, чего хочешь ты. Я спросил тебя взглядом, и ты беззвучно позвал: «Иди сюда». И я пошел. Пополз к тебе на коленях. Я обнял твои ноги, прижался к ним – лицом, губами, ладонями. Мелкие неровности и белые отметины теперь говорили со мной, рассказывали свою историю, будто твоё тело было книгой, написанной шрифтом Брайля, к которому я только что получил ключ. Я не мог переписать ее страницы, но в моих силах было наполнить ее новым содержанием. Я хотел заласкать тебя до беспамятства, заставить тебя кричать – не от боли, а от наслаждения. Я зарылся носом в впадинку под твоим коленом, где твой аромат был особенно отчетливым. Прошелся губами вниз, до узкой белой ступни, слишком маленькой для парня. Ты дернулся, и я испуганно замер – эхо твоего ужаса зазвучало во мне тревожным колоколом. Я поднял на тебя глаза, с готовым «прости» на губах, но ты кривовато улыбнулся: «Щекотно», - и скользнул ступней по моей груди, зацепив пальчиками сосок. Плотину во мне снесло. Я обрушился на тебя водопадом, поглотил, захлестнул тебя всего. Ты стонал, повторяя снова и снова мое имя: «Май, Май…» Обвивался вокруг меня руками, ногами, всем своим худеньким, но неожиданно сильным телом. В какой-то момент мы поменялись местами, и ты оказался сверху. Оседлал мою грудь, уверенно направив член мне в рот. Я едва успел раздвинуть губы, а ты уже вбивался мне в горло, яростно, даже исступленно. Одной рукой ты вцепился мне в волосы, другая блуждала по груди, щипля торчащие соски. У меня было мало опыта в глубоком минете, но я старался не давиться и успевать ловить носом воздух, когда ты мне это позволял. Мои ладони сжимали твои напряженные ягодицы, работающие в бешеном темпе, палец ласкал тугую дырочку, и – я не видел из-за невольных слез, но чувствовал – ты уже почти подошел к краю, когда твои стоны изменились на один звук: «Мой, мой…» Потом ты лежал рядом, моя рука на твоей груди. Твое сердце стучало в ладонь сильно и доверчиво. Твое лицо было мокрым от слез, как и мое. Внезапно я почувствовал прикосновение к своему члену, все еще напряженному до болезненности. Я охнул, когда ты сжал головку. А ты повернулся ко мне, раскрасневшийся, с глазами, полными звезд, и улыбнулся: - Я такой эгоист. Хочу сделать тебе хорошо. Одним гибким движением ты оседлал меня. Мой член оказался прижат к животу, и ты стал скользить по нему промежностью и попкой, прогибаясь в талии. Я смотрел на тебя, не отрывая глаз. Ты скакал на мне, имитируя проникновение, то запуская меня в ложбинку между булочек, почти позволяя войти, то снова укладывая на живот и усаживаясь сверху. Я видел, что эта игра начала заводить тебя, и это все, что мне было нужно, чтобы со вскриком выплеснуться на тебя, перемазав нас обоих. Ты собрал пальцами часть моей спермы с живота и груди и мазнул меня по губам, тут же прильнув к ним поцелуем. Мой вкус смешался во рту с твоим, наши языки коснулись друг друга, жадно ласкаясь. Не знаю, сколько мы лежали так, но я очнулся первым. Провел ладонью по твоей спине – кожа была прохладной на ощупь. - Ты не замерз? – Забеспокоился я. Нет ответа. - Мэтт? – Снова попробовал я. – Ты там заснул? - Мм-м? – Вяло пробормотал ты и потерся щекой о мое плечо. Мне тут же захотелось трахнуть тебя снова, но я подумал о времени и о том, что нас могут запереть в ДК. В общем-то, это было бы не худшим вариантом, но я знал, что Мартышка перетрясется и точно не будет спать всю ночь, волнуясь за меня. Я поцеловал тебя в макушку: - Нам пора, Мэтт. Лекция, наверное, уже закончилась. Этих слов было достаточно, чтобы послевкусие кайфа слетело с тебя. - Черт, отец! – Ты подскочил, весь встрепанный и ужасно трогательный в своей наготе. Я заметил, что как ни осторожничал, все-таки оставил тебе на память пару засосов. – Он наверняка ищет меня повсюду! Близоруко щурясь, ты пополз на четвереньках в поисках очков. Я помог тебе отыскать их под твоей футболкой, которую ты тут же принялся судорожно натягивать. Я перехватил худое запястье: - Мэтт, тебе не нужно идти домой. Хотя бы сегодня… Не хочу, чтобы ты туда возвращался. - Но… - Ты вскинул на меня потерянный взгляд. – Мне некуда больше идти. - Пойдем ко мне, - предложил я с уверенностью, которой не испытывал. Эта мысль только что пришла мне в голову. Я просто не мог тебя сейчас отпустить – к ним, туда, где все напоминало тебе о… - Мама дома, но она не будет возражать, если ты переночуешь. В твоих глазах полыхнул свет, северное сияние в радужках хаски: - Ну, если это удобно… Но мне придется послать родителям СМСку. Иначе они точно в полицию заявят о пропаже ребенка, - ты криво усмехнулся. Надо же, какая запоздалая забота! - Да хоть сто СМСок, - я огляделся в поисках своих труселей, которые будто в трещину во льдах провалились. – Напиши, что у друга заночуешь. Ты покачал головой: - Ты моих предков не знаешь. Если я так скажу, мать начнет обзванивать одноклассников по списку, и завтра весь класс будет знать, как Шарова мамочка до утра искала. – Чуть подумав, ты выудил из кармана только что найденных штанов телефон. – Напишу, что со мной все хорошо, чтоб не волновались, и что приду завтра. Джинсы мне пришлось натягивать прямо на голую задницу, потому что трусов я так и не обнаружил. Ты ушел из актового зала в одном носке. Что ж, будем это считать жертвоприношением Снежной королеве. В конце концов, нужно же ей оставить что-то взамен, если я забрал у нее Кая?