Теплое сердце

Мы целовались в пустом школьном коридоре – взахлеб, взасос, губы всмятку, душа в форточку. И тут – звонок. Школота высыпает из классов. А мы стоим – голые, слитые воедино, сросшиеся корнями, не в силах оторваться друг от друга. У нас одно тело, но два лица, мы - андрогин. - Звонят! – Твой локоть ткнулся мне под ребра. - Знаю, - пробормотал я, не желая открывать глаза и реагировать на отвратительное дребезжание в ушах. Я потянулся, чтобы снова найти твои губы, но ты пихнул меня сильнее: - Май, да проснись ты! В дверь трезвонит кто-то! - А?! Я кое-как разлепил веки, но это не слишком помогло. Вокруг темно. Кто-то вырубил свет? Минуту, наверное, потратил, чтобы сообразить – мы не в школе, мы дома, в моей кровати. Неужели уже утро? Я потянулся через тебя, чтобы нашарить телефон, брошенный на стуле в куче одежды. - Я уже посмотрел, - прошептал ты, щекоча дыханием волоски у меня под мышкой. – Почти час ночи. - Ваще бля охуели! – Я повалился обратно на матрас. – Пошли они… Охрипший звонок надорвано брякнул, затихая, но ночной гость и не думал убираться восвояси. В дверь заколотили – то ли железными кулаками, то ли подошвами. Грохот, небось, стоял на всю лестничную клетку, что было плохо – так соседи снова начнут возбухать, еще ментов кто-нибудь вызовет. - Уже минут пять так, - сообщил ты испуганно. – Может, это мама твоя? Ключи забыла? Чтобы так долбиться, мамке бы стопудово потребовалось что-то помощнее синьки. Но свои сомнения я озвучивать не стал. Перебрался через тебя, нашарил на стуле футболку: - Пойду гляну, пока тут всех не перебудили. Ты лежи, я быстро. Я прошлепал босиком в коридор, по пути зажигая свет. Визитер, по ходу, притомился пинать сталь и снова принялся за звонок. Я поморщился – в башку будто сверло ввинчивали без анестезии – и рванул внутреннюю дверь на себя. Трезвон прервался, как только загремел замок. Линза глазка показала гротескно искаженную мужскую физиономию – кустистые черные брови, грозно сощуренные глаза, пушистая меховая шапка, ради которой завалили матерого волка. Сука, это же твой батя! Желание убивать вообще приняло теперь более конкретную форму. Я был рад, что между мной и твоим папашкой оставалась преграда в виде второй двери. - Кто? – Спросил я, сквозь сжатые зубы. Вот хрен я ему открою. Пусть убирается, откуда пришел. Иначе я за себя не ручаюсь. Носяра-рубильник сунулась прямо в глазок: ноздри раздуваются, волосня черная оттуда топорщится. - Матвей у тебя! Я знаю. Открывай немедленно! Ага, щас. Не, дядя, в эти игры я не играю. - Вы ошиблись, - говорю. – Тут нет таких. Только начал дверь закрывать, этот мудак снова колотится, аж штукатурка посыпалась. Ну, у меня нервы не железные. - Харэ долбиться, - ору. – Тут дети спят. Щас в полицию позвоню! - Май! – Твой батя шумно дышал в щель между дверью и косяком. Надо же, мое имя знает! – Открой, прошу тебя. – Еще один нежданчик – мы умеем просить? - Маме Матвея очень плохо. Если он сейчас же не приедет, то будет потом очень, очень жалеть. Блин, вроде ты говорил, что мать болеет, поэтому ты и на лекцию эту гребаную поперся. Что, если с ней, и правда, что-то серьезное? - Май, что там? Я обернулся. Ты стоял, переминаясь на босых ногах, обхватив ладонями плечи, тревожные глаза намертво прикипели к двери. Я приложил палец к губам, но было уже поздно – тебя услышали. - Матвей? – Принялся надрываться твой папаша. – Это ты? Маме очень плохо, сердце, ты же знаешь. Ей нельзя нервничать. Пожалуйста, едем со мной. Батянька продолжал шаманить, а ты стоял, мелко дрожа, и я видел, что с каждым словом, с каждой секундой ты уходил от меня все дальше, хотя физически не двигался с места. Твои глаза опустели, как окна в брошенном доме, блестя осколками стекла и прошлогодней мишурой. Я подошел и обнял тебя за ледяные плечи, но ты был уже слишком далеко – ты не чувствовал меня больше. Я не знал, говорил ли твой отец правду или просто пытался манипулировать, грубо давя на чувства. Но я практически видел, как от двери к тебе протянулись свитые из его слов липкие нити, опутывавшие тебя по рукам и ногам, подтягивавшие тебя все ближе, обездвиженного и безвольного. Я чувствовал, что должен обрубить их, но не решался. Что, если твоя мать умрет от сердечного приступа, так и не увидев тебя? Что, если ей станет хуже, потому что я не позволил тебе уйти? Что, если ты потом будешь всю жизнь винить меня за это? Ты ведь уже потерял брата. Кто знает, как ты отреагируешь, если потеряешь еще и ее? - Открой, - прошептал ты одними губами. Я прижал тебя к себе: - Мэтт, ты уверен? Ты вывернулся из моих рук, чужой и холодный: - Открой. Иначе он не уйдет. Я должен поехать с ним. Все во мне противилось этому, но я подошел к двери и повернул замок. Ручку вырвало из пальцев, меня словно локомотивом сбило, размазало по стене. Твой папашка пронесся мимо размытой тенью. Он выволок тебя на лестницу, в чем ты был – штанах и футболке. Просто сгреб за шиворот, как щенка, и вот – только что ты стоял тут, а теперь летишь через площадку, едва касаясь ступнями пола. Все случилось так быстро, что позже я с трудом мог восстановить последовательность событий. Вот короткий палец с квадратным ногтем возникает у меня перед глазами, лицо обдает вонью из плюющегося угрозами рта: - Держись подальше от моего сына, ублюдок, или пожалеешь! Вот в коридоре появляется Мартышка, в ночнушке похожая на привидение, и включает сирену. На истошное: «А-а-а!» в картонную стену начинают барабанить, грозясь вызвать ментов, где-то запоздало заходится младенец, но ни одна дверь на площадке не открывается. Я слышу их за перископами глазков, чувствую их липкое внимание – тех, кто злорадно наблюдает, но никогда не вмешивается. Я хватаю Мартыху в охапку, прижимаю к себе, не зная, куда метнуться – в квартиру или на затихающий топот одной пары ног – ты босиком и ступаешь бесшумно. Перила, за которые ты цеплялся, еще дрожат, когда внизу грохает тяжелая створка. Тянет холодом из парадного, раздается писк сигнализации, звук мотора – и все. Ты исчез. Стал частью ночи, прильнувшей к окну на площадке темным лицом. - Май, - Мартышка отлепляет от моего живота бледную мордашку, глаза у нее почти черные и огромные, как у анимешных детишек. – Это был Тощий Человек? - Кто? – Вот уж тощим я бы твоего батю никак не назвал. - Ну, Слендермен - монстр, который похищает детей, - пояснила Мартыха, опасливо косясь в сторону лестничной клетки. – У него еще руки без суставов, - она попыталась изобразить нечто вроде осьминога. Блин, что у ребенка в башке творится? По ходу, ты был прав насчет интернета. Ты… Внезапно я осознал, что стою босиком на пороге квартиры, дверь нараспашку, с лестницы несет холодом, от которого сестренка уже начала дрожать, а тебя нет. И я позволил этому случиться. Позволил монстру забрать тебя. Просто стоял и смотрел, как последний баран! Я молча закрыл дверь, запер все замки, прислонился к гладкому дерматину затылком. Твои ботинки, аккуратно поставленные у стены, будто смотрели на меня с укором. Носы были покрыты соляными разводами – следами засохших зимних слез. Почему этот психопат даже не дал тебе обуться? Ты ведь и так бы с ним пошел. Зачем он с тобой так?... Мартышка дернула меня за руку: - Что теперь будет с Матвеем? - С ним все будет хорошо, - блин, это прозвучало фальшивее, чем заверения политиков из ящика. – Просто отец забрал его домой. - Отец? – Сестренка почесала стоящую дыбом копну. – Но почему? Твоему другу нельзя к нам в гости? Да, почему? Мамаше-смурфу я стопудово не нравился. Твоему бате, очевидно, тоже. Может, этот гетераст начал про нас догадываться? Или дело было в том, что я оказался фактором, который твои родаки не могли контролировать? Остаток ночи Мартыха спала со мной, используя мою тушку в качестве щита от монстров: точнее, она спала, а я тупо пялился в темноту, обнимая подушку, пропитанную твоим запахом. Я чувствовал себя андрогином, которого Зевс только что расхерачил пополам здоровенным мечом и бросил мучиться, забрав лучшую половинку с собой. Я истекал кровью под кожей и корчился от фантомных болей в ампутированной части своей души. Пустоту, которую ты оставил после себя, было невозможно заполнить. Ничем, кроме тебя самого. На мое сообщение в ВК ты не только не ответил, даже не прочитал. Я просто хотел знать, все ли у тебя в порядке. Даже представить не мог, на что был способен твой псих-отец. Понятно теперь, в кого уродился покойный брательник. Чокнутая семейка. Удивительно, как ты с ними не свихнулся. Как получился таким светлым – будто огонек свечи, поднимающийся из лужи растопленного вонючего жира. Твоим предкам-параноикам наверняка пришлось вызванивать классуху, чтобы найти меня: ведь в списке твоей мамаши ни адреса моего, ни телефона еще не было – я ж новенький. Значит, в школе уже знают о том, что я… Что? Похитил их сына? Совратил? Насильно удерживал в квартире? Что еще они там напели Гордею в уши? Утром я запихал в школьный рюкзак все твои вещи – у меня их скопился уже целый склад. Благо, учебники можно было оставить дома. После первого урока – экскурсия. Но на историю ты не пришел. Я дал себе клятву: на перемене смотаюсь к тебе домой, видал я в гробу гребаный Эрмитаж с мумиями. Мне просто необходимо убедиться, что с тобой все в порядке. - А с Шаровым что? – Прошептала Капитонова, чирикая в своей тетрадке старосты. – Болеет опять? Мои глаза невольно притянула зияющая пустота за первой партой, и я машинально коснулся телефона в кармане – с утра он лежал там мертвым грузом, никаких новых сообщений. - Мне почем знать? – Огрызнулся я – по ходу, слишком громко, потому что про меня вспомнила историчка. Я обреченно встал с места, готовый заработать пару, дамокловым мечом висевшую над моей головой с самого первого дня, но тут в дверь постучали. В класс вплыла завучиха, прической напоминавшая Мардж Симпсон, только перекрасившуюся в рыжий: - Новый здесь? К директору. Я побрел по проходу под аккомпанемент шепотков и хихиканья. Только Капитонова сделала глаза христианской мученицы, беззвучно артикулируя: «Что опять?» А Тишичев безмолвно покачал головой – типа, если кто тебя и слил, то не я. Директор, как всегда, сверкал, озаряя казенный кабинет всеми цветами радуги. Вот только физиономия его радужность вовсе не излучала. Впрочем, как и радушность, с которой он махнул на вытертый жопами несчастных учеников стул: - Присаживайся, Новый. Чувствуй себя, как дома. Ты же тут, можно сказать, постоянный гость, да? Я примостился на жестком сиденье и буркнул: - Я здесь не потому, что по вам соскучился. Директор изобразил улыбку, больше похожую на тик. - Конечно, нет. Но, может, по тебе кто-то скучает? Скажем, инспектор по делам несовершеннолетних? Или спецшкола? Или колония? - Да чо я сделал-то? – Возмутился я. Михаил Петрович поправил галстук, на котором переливались перьями то ли павлины, то ли жар-птицы: - Это ты мне расскажи. Потому что я в этой истории пока мало что понимаю. Родители твоего одноклассника позвонили вчера посреди ночи Алевтине Гордеевне, разбудили, рыдали в трубку. Мальчик пропал, не пришел ночевать домой. Заставил мать волноваться, ей плохо с сердцем стало. Они потребовали у вашего классного руководителя твой адрес, потому что в последнее время все чаще замечали сына, - директор покосился на бумажку, лежавшую на столе между белых мягких ладоней, - э-э, Матвея Шарова в твоей компании. Отец Шарова заявил, что ему силой пришлось забирать ребенка. Вы оба, Матвей и ты, были в неадекватном состоянии, квартира вся разбомблена и напоминала наркоманский притон… - Чего-о? – Не выдержал я. – Да этот мужик стал ломиться к нам домой посреди ночи, всех соседей перебудил, напугал сестру! А квартира у нас нормальная… - тут я вспомнил руины дивана, прекрасный вид на которые открывался из прихожей. – В смысле, диван как раз вчера сломался. Так это потому, что сестренка по нему прыгала! Михаил Петрович снял очки и принялся протирать их бумажной салфеткой, противно скрипевшей на стеклах. Без защитных линз глаза его выглядели покрасневшими и усталыми. - Ты вот что скажи мне, Новый. У тебя Шаров ночевал или нет? - Ночевал, - пришлось признаться мне. – Ну так что? У него там терки с папашей, вот я и предложил ему пересидеть, пока все не уляжется. А этот козел… - Новый! – Директор грохнул ладошкой по столу, стаканчик для карандашей в форме слоника подпрыгнул, брякнув своим содержимым. - Простите, - я вцепился пальцами в край стула, борясь с желанием вскочить и засветить им в стену с почетными грамотами, - но, если там и был кто не в адеквате, так это отец Матвея. Вы не проверяли, у него справки от психиатра нету? Салфетка перекочевала с очков на блестящую от пота лысину: - Кстати, о родителях. Как твоя мама поживает? Алевтина Гордеевна и я пытались ей дозвониться, но она не берет трубку. Я пожал плечами – сам бы хотел это знать: - У нее с телефоном что-то. Входящие звонки не поступают. - И ночью ее в квартире не было. Так Евгений, - директор снова скосился на бумажку, - Иванович сообщил. Шаров, то есть. - Она в ночную смену работала, - привычно соврал я. Брови Михаила Петровича выползли из-под очков: - Но она же учительница! - Больше нет. Сгорела на работе, - ухмыльнулся я. Какое-то время мы еще переливали из пустого в порожнее, пока директор не заткнул мне рот мультитестом – на наркоту. Твой папашка настоял на том, чтобы меня проверили. Я даже отказаться не мог – это автоматом воспринималось бы как позитивный результат. Тест, конечно, нифига не показал, но директора это не убедило. Он начал загоняться про спайсы, которые типа тестами не определяются. Я сразу понял, откуда ветер дует – и тут уже Евгений Иванович нашаманил, провел просветительную кампанию. Кончилось все тем, что мне дали официальное предупреждение – держаться от тебя и наркоты подальше и сосредоточиться на учебе, типа Большой Брат следит за тобой. Закрыв за собой дверь директорского кабинета, я с чувством продемонстрировал ей средний палец и пошел забирать из класса рюкзак – звонок прозвенел, пока я давил стул с пластиковой хуйней во рту. Народ радостно штурмовал раздевалку – экскурсия, хуле. А я размышлял, как бы свалить, стряхнув прилипшую мидией к борту Капитонову. И тут я заметил среди мельтешения разноцветных курток и дубляков твое пальто – ты стоял рядом с историчкой и чего-то ей втирал. Выглядел вполне обычно, только в волосах таяли снежинки – шапочка-то твоя тютю, весной в ней какая-нибудь птичка гнездо совьет. Выходит, ты только что пришел? - О, Шаров, - подтвердила мою догадку Капа. – Значит, все-таки не заболел. Так чего директор от тебя хотел? Это как-то связано с дымовухой и Тишичевым? Май? Май! Но я уже шел к тебе, раздвигая сопротивляющееся пространство локтями, все тело ломило, оно требовало твоей близости, и я знал, что если дотянусь до тебя, то больше не отпущу. Я подошел к тебе сзади и обхватил, тыкаясь носом в ледяное покрасневшее ухо. Может, на нас и пялились, не знаю, мне было пофиг. - Май, - выдохнул ты, сразу же узнавая. - Передавай маме: скорейшего выздоровления, - кивнула тебе историчка и заорала, напрягая тощую грудь. – Десятый «Б»! Собираемся перед крыльцом! У раздевалки не толпимся! - Обнимашки! – Взвизгнуло совсем близко Капитоновским голосом, и нас обоих облапило, щекоча белым мехом и втискивая друг в друга. - Как ты? – Шепнул я тебе на ухо. - Теперь хорошо, - ты смог повернуть голову, и я увидел краешек твоей улыбки. Но нас уже поволокло к выходу, влило в общий поток, обсыпало мелким веселым снегом и растворило в белизне, превращающей уродство мира в сияющую совершенную чистоту.