Теплое сердце

- Ты что, правда, шапку Матвея выкинул? – Капитонова круглыми глазами смотрела, как я натягиваю тебе на голову свой шапец – обычный, черный, с почти неразличимым логотипом спереди. - Ага, мне цвет не нравился, - я перехватил твои запястья, подавив сопротивление в зародыше. – Не веришь, спроси у него самого. Ты закрутил головой, пытаясь вывернуться из моей хватки, потом взмолился: - Май, ну я же ничего не вижу! Да, блин, пожалуй, перестарался мальца. - Это потому, что у тебя очки косо сидят, - сообщил я, сгребая тебя в охапку, чтоб не рыпался, и пристраивая очки поверх шапки, сползшей на самые глаза. - Ой, Матвей, ты похож на крота, - хихикнула Катька. - Он и есть крот, - я выпустил наконец тебя на волю, - без очков своих ваще слепой. Ты вытянул вперед руки в перчатках без пальцев и пошел вперед походкой зомби, то и дело натыкаясь на одноклассников, нестройным табуном бредущих к метро. Девчонки визжали, пытаясь увернуться, пацаны ржали, но беззлобно. Ты чуть не влетел носом в какого-то мужика, затесавшегося в толпу школоты, но я перехватил тебя и сдвинул шапку с глаз. Голубизна сверкнула, как клочок неба в разрыве грозовых туч, и я едва сдержался, чтобы не впиться в тебя губами. - Тогда, я считаю, все правильно, - озвучила Капитонова голос разума. – Раз Новый твою шапку выкинул, пусть отдает свою. Вон у тебя из носа течет. И уши красные. Ну, уши, положим, у тебя красные совсем по другой причине. Как и щеки. - Но Маю же тоже холодно, - робко оправдывался ты, поправляя очки. - У меня капюшон есть, - я дернул за меховую оторочку. – И потом, меня простуды вообще не берут. Так что носи, пока я добрый, - я легонько стукнул тебя по затылку, и мы посыпались вниз по лестнице, ведущей в метро. В поезде я постарался сразу протиснуть тебя в дальний угол и прижать спиной к межвагонной двери. Капитоновская туша загораживала нас от внешнего мира, и что мы там с тобой делали было видно только дремлющему на сиденье справа дедку с клюкой, уютно воткнутой между ног, и лицу кавказской национальности слева – без кепки, но с проводами «капелек» в ушах. Поезд тронулся, загудело, перекрывая шум, наполнивший вагон с появлением нашего класса. - Как там твоя мама? – Наконец-то я мог беспалевно склоняться к твоему уху и вдыхать твой запах, мешающийся со слабой табачной вонью от моей шапки. Пушистые волосы забавно торчали из-под нее, щекоча мне нос, и мне все время хотелось прикоснуться к ним, ощутить на пальцах их мягкость. - Нормально, - проорал ты, стараясь перекрыть вой туннеля. - Так твой батя напиздел про сердечный приступ? – Что и требовалось доказать. - Не совсем, - ты дернул головой, покачиваясь в такт с вагоном. – Это у нее нервное. После смерти Вика началось. – Ты немного помолчал. Я видел, что тебе трудно говорить, и склонился пониже, заслоняя тебя от посторонних взглядов. – Она может себя так накрутить, что руки-ноги отнимаются, давление скачет, обмороки бывают. Ну и в сердце боли, конечно… - А ты-то тут причем? – Я заглянул тебе в глаза, прячущиеся за решеткой челки, прижатой шапкой. Небо в косую полоску. Как во время дождя. Ты отвел взгляд: - Отец считает, я ее не берегу. Заставляю волноваться. Провоцирую приступы. Я сжал поручень до боли в пальцах, желая, чтобы это было гладко выбритое горло твоего папаши. - Мэтт, ты же не можешь всю жизнь вокруг нее на цыпочках ходить? Разве ты не видишь – ты не живешь, ты просто существуешь ради высокопарных принципов твоего отца, и мнимого душевного покоя матери. Ты зло блеснул на меня очками: - Я не собираюсь делать это всю жизнь! Я же говорил тебе, что работаю, коплю деньги. Как только мне исполнится восемнадцать… - Ты свалишь от них, да? – Продолжил я за него. – Как Мадина? Как далеко тебе потребуется убежать? И что станет с тобой за эти два года? Что станет со мной, Мэтт? Ты закусил губу, кромсая меня ледяными лезвиями своих глаз. Неприятно получать правду в лицо, даже больно, но если я тебе не скажу, то кто? Твой взгляд постепенно смягчился, приняв туманный оттенок молока с голубикой: - Один год, семь месяцев и шестнадцать дней. Увидев, что я не втыкаю, ты пояснил: - Мне осталось. «Существовать». А у тебя есть другие предложения? - Станция «Ленинский проспект», - меланхолично объявил диктор, и поезд замедлил ход. – Следующая станция «Кировский завод». Пока метро тасовало людей, я обдумывал твой вопрос. Действительно, а какие у нас варианты? У нас… Вот, я уже начинаю мыслить другими категориями. Раньше «мы» обычно включало меня, Мартышку и маму. В последнее время оно сузилось до меня и сестры, а вот теперь, по ходу, совершенно естественно включило тебя, воткнув где-то между М и Ы. Впрочем, Ы странная буква – мягкий знак и палочка. Убери хотя бы одну из частей, и получится что-то совсем другое. Вагон тронулся с места, мигнув лампами, а я подумал, что был бы не против и в метро бомжевать – лишь бы быть с тобой рядом. Вот только Мартыха в картину рая в подземке никак не вписывалась. И попрошайки достойной из нее никак бы не получилось, скорее гоп-стопщица с береттой… - Мы обязательно что-нибудь придумаем, - сказал я с упором на «мы», как только гудящий вакуум снова отрезал нас от мира. – Если, конечно, ты хочешь все изменить. Кажется, мне снова удалось тебя удивить. Ты смотрел на меня так, будто я был ангелом, свалившимся в Питерский метрополитен прямо с седьмого неба, и мои помятые крылья с трудом помещались под приторно-желтым потолком трясущегося вагона. - Я хочу, - сказал ты со странной полуулыбкой на губах. – Но не знаю, как. И не знаю, хватит ли у меня сил. Я взял твою руку, сжал торчащие из перчатки пальцы, но тут вокруг все задвигалось: кто-то вставал, пробираясь к выходу, кто-то пропихивался на освободившееся место. Наши руки разлучили; лицо кавказской национальности, скользившее по нам взглядом гаремной красавицы, заслонила обтянутая шубой жопа Капитоновой. - Новый, ты так и не сказал, чего от тебя хотел директор! – Рявкнула Великая Женщина так, что полвагона услышало. - Директор? – Для тебя это, конечно, было новостью. Я решил выдать правду, потому что какие-то слухи все равно скоро поползут – вон, хоть через Гордея просочатся. - Да, вытащил меня на ковер с утреца. Типа я похитил одноклассника, накачал дурью, жестко изнасиловал, приковал цепью к батарее. Родителям пришлось брать квартиру штурмом. Хотя какая квартира… Я же содержу наркопритон. Гляделки у Капитоновой стали похожи на блюдца: беленькие такие, с коричневым кружком на донышке. - Кого ты похитил?! Какой притон?! Полвагона вздрогнуло, еще половина спряталась за газетами и телефонами. У дедульки с тросточкой спрыгнули с носа очки. Виднеющиеся в проходе одноклассники повернули голову в нашу сторону, как один, будто им скомандовали: «Равняйсь!» - Меня, наверное, - скромно пробасил ты и как-то странно дернулся. Лицо кавказской национальности ойкнуло за Капитоновской жопой – наверное, это меня ты попытался лягнуть, но в такой толкучке разве угадаешь. – Но Май меня не насиловал, - пояснил ты и мгновенно залился краской, сообразив, как это прозвучало. – В смысле, к батарее меня никто не приковывал… И вообще все не так было, - окончательно смешался ты, хлопая несчастными глазами. Я сжалился и поведал Капитоновой укороченную версию того, что напиздел в директорском кабинете. - Пипе-ец! И что теперь? – Проорала Катька так, будто только что вышла с дискотеки, где всю ночь танчила у динамиков. Ее притиснуло ко мне грудью – по ходу, ближайшее окружение дружно уплотнилось, чтобы не пропустить ответ. Я попытался пожать плечами, но места для них уже не осталось. - Под страхом вечного изгнания мне запрещается смотреть на Шарова, разговаривать с ним, проходить мимо него на переменах, ссать после него в одну и ту же ракушку и садиться в столовке за тот же стол. - Пипе-ец! – Протянула Капитонова, переводя блюдца, принявшие мечтательное выражение, с меня на тебя, а потом обратно. – Вы прямо, как Ромео и… Ромео! К счастью, последний ее вопль потонул в раскатах дикторского: «Кировский завод. Следующая станция Нарвская». Вот да, бля. В одном Капа точно права – твой мертвый братец даже после смерти сумел отравить нам обоим жизнь. Жаль, что он сдох слишком мирно – я бы с удовольствием ему помог и сделал бы это поболезненней. - А чего тебя на первом уроке не было? – Продолжила допрос Капитонова, как только всех предупредили, что двери закрываются. Ты уже совсем по стеклу растекся, пришпиленный взглядами половины класса – всех тех, кто вообще хоть что-то мог разглядеть в толчее. Ладно, пора уже кончать шоу «Говорим и показываем». - Его батя заточил, чтоб не сбежал ко мне. В ванной, чтоб по нужде мог ходить, если что. Но Шаров отважно выбрался в форточку, потому что не мог пропустить сегодняшнюю экскурсию. – Я глянул с высоты своего роста на волнующиеся макушки и помпоны одноклассников. – Кап, ты не знаешь, все услышали, или мне погромче повторить? Катька смутилась: - Да чего я… Я ж не знала… Мне просто надо причину отсутствия записать. - У меня мама приболела, - почти спокойно проговорил ты. – Я уже все объяснил Юлиане Игоревне. - Мама – это святое, - вздохнула Капитонова, повернулась к нам кормой и рявкнула на Смирнову, выставившую уши из-под вязаного «хомута». – Продвигаемся к дверям, продвигаемся! Скоро пересадка! Вообще-то до пересадки была еще пара остановок, но я испытал облегчение, видя, что внимание с нас переключилось. Разве что хач в наушниках уже дыру в тебе протер своими зенками-маслинами, так что мне захотелось одолжить у дедушки трость и превратить его по монобровь в две. - Откуда ты узнал? – Спросил ты, тесно прижавшись ко мне, чтобы слова достигли только моего уха. - Узнал – что? – Удивился я. - Ну, что меня заперли. Не ванной, конечно, но… Я чуть отстранился, чтобы заглянуть тебе в лицо: - Ты серьезно? Поэтому ты опоздал? Но зачем?! В твоих глазах мелькнуло сожаление: ты понял, что тупо спалился, и теперь тебе придется рассказать то, во что ты, как обычно, не собирался меня посвящать: - Зачем опоздал или зачем заперли? – Попытался отшутиться ты. Я просто молча ждал ответа. Наконец ты вздохнул, сдаваясь: - Иногда я не могу понять их логику. Нет, даже часто. Почему-то они считают, что безопаснее всего для меня будет в моей комнате. Как будто там я не смогу сойти с ума. Как будто там я действительно один. Но… В этот раз они просто не хотели, чтобы я общался с тобой. Ты на меня плохо влияешь, - ты фыркнул и дернул меня за завязку капюшона. - Хотя это еще вопрос, кто на кого плохо влияет… - Ты отказался, и тебя заперли, - подытожил я, думая о том, чего тебе стоило оказаться сейчас в раскачивающемся душном вагоне метро – рядом со мной. - Это ничего, - ты поправил шапку, начавшую сползать на очки. Кажется, она тебе была немного великовата. – Прости, что не смог тебе написать – они отобрали мобильник и комп. Но я смог сообразить, как открыть замок скрепкой, и… - Мэтт, - я взял тебя за плечи и немного тряхнул. Взгляд скользнул по моему отражению в черном стекле, и я сам себе очень не понравился. – Сегодня они тебя заперли, а завтра что? Замуруют? На цепь посадят? Это ненормально. Ты не думаешь, что надо рассказать… Поезд тормознул перед въездом на станцию, и все посыпались друг на друга, как костяшки домино. Я придавил тебя к стеклу, распял на нем серым мотыльком. - Не надо, - ты ткнулся губами мне в ухо. – Мы все решим вместе, да? Ты и я. Плечи заломило. Не потому, что согнулся, чтобы быть к тебе ближе. Это вес крыльев гнул меня к земле – тех, которыми наделил меня ты.