Теплое сердце

В Эрмитаж, несмотря на низкий сезон, была охуенной длины очередь. К счастью, историчка нас провела к отдельному входу только для групп. Билеты она мудро заказала по интернету, так что пропустили нас достаточно быстро. Заминка вышла только у гардероба, где стоял отдельный хвост, а потом на воротцах с металлоискателем. Бехтеев орал, что забыл в кармане свой набор отмычек – кого он хотел насмешить? Тянки квохтали, как стая кур, обсуждая, куда класть помады-пудреницы в железном корпусе, кто-то никак не мог отыскать в куче всякой фигни часы, которые уже проехали на ленте через рентгеновский ящик. Я спокойно опустил в карман приплясывающего впереди Тролля свой перочинный ножик – все равно он был старый, и лезвие в зазубринах, а так хоть какая-никакая, а личная месть. На воротцах тут же образовалась пробка, Юлиана сбледнела лицом, Тролль вопил на весь музей, что его подставили, а я сгреб тебя в охапку и вперед очереди потащил во второй коридор. - Валим отсюда? - предложил я, выглядывая из-за стада японцев с целью разведать обстановку. - Чуть позже, - ты потащил меня вверх по покрытой алым ковром лестнице. – Хочу тебе показать кое- что. - Да чо я тут не видал-то? – Я нехотя шагал сразу через две низкие ступеньки. – Меня родаки и так сюда мелкого постоянно таскали. Разве что буфет… Так там дорого. - Буфет, - хмыкнул ты. – Тут такая выставка, раз в жизни, может, и увидишь, а у него одни пирожные на уме. - Между прочим, - я ловко обогнул группку пенсионеров, шаркающих по узорному паркету в темпе умирающих улиток, - если я с голодухи ноги протяну, то точно уже ничего прекрасного в этой жизни не увижу. Да и вообще не увижу. - Ты что, есть хочешь? – Ты остановился рядом с мраморной чашей, в которой могли поместиться мы оба или одна Капитонова, и скорбно уставился на меня. – Ну хочешь, мы потом перекусим где-нибудь, а сейчас, пожалуйста, пойдем со мной. - Не, так долго я ждать не смогу, - мотнул я башкой. – Особенно, когда булочки у меня прямо под носом. - Какие булочки? – Спросил ты совершенно невинно и вдруг поперхнулся, наливаясь краской от горла свитера и выше. – Ну знаешь… Ты вообще можешь думать той головой, которая у тебя ВЫШЕ пояса? - Не-а, - беспечно протянул я. – Только не когда ты рядом… и пахнешь так сдобно. Ты нервно потянулся к мочке уха: - Ты что, меня прямо тут собрался разложить? Я проследил глазами за твоим взглядом. - Не, тут народу много. И мебели нет, один жесткий пол. Подождем до царской спальни. Или вот еще в античный зал можно пойти. Там все статуи голые, не будет особой разницы… - А может сразу в саркофаг Тутанхомона завалимся? Пошляк! – Ты гневно обжег меня голубыми молниями, развернулся и затопал прочь, не оборачиваясь. Я испугался, что потеряю тебя в толпе туристов и школьников – не только наш класс сегодня был на экскурсии – и поскакал следом. - Ладно, - буркнул я, пристраиваясь рядом с тобой. Руки в карманах, чтоб случайно не лапать. – Чо там за выставка хоть? - Дали. – Коротко ответил ты в тон. - Китаец? Ты покосился на меня глазом испуганной лошади: - Испанец. - Ага. – Я не знал, что еще сказать. Портреты императоров и их родичей высокомерно взирали на меня со стен, ухмыляясь моему невежеству. Хотя… – Живой или мертвый? - Кто? – Ты пригнулся, чтобы не мешать каким-то иностранным на вид тянкам делать селфи с золотым павлином в клетке. - Ну этот… Дали. - А-а. Умер в конце восьмидесятых, кажется. А что? - Да так. – Я успокоился. Не придется делить тебя с заморской знаменитостью. Мы добрели, наконец, до нужного зала, хотя пришлось несколько раз спрашивать дорогу, и у меня уже создалось впечатление, что мы ходим кругами. В общем-то, я совсем не был против того, чтобы заблудиться где-нибудь с тобой, мне просто хотелось бы, чтобы это место оказалось более уединенным. На выставке твоего обожаемого Дали толпилась туева хуча народу, из-за которого едва видно было картины. Я не особо к ним приглядывался – внутри у меня и так царил кавардак, зачем усугублять его чужим хаосом? Но мне нравилось смотреть на тебя. Как твои глаза становятся ярче или темнеют, в зависимости от цвета неба на полотнах. Как твои черты делаются прозрачными и наполняются светом, идущим изнутри. Когда ты общался со своим мертвым художником, ты горел – почти невидимым для глаз, но невыносимо горячим пламенем. - Тебе нравится? – Внезапно ты вспомнил обо мне и обернулся, найдя меня зрачками, в которых танцевали бабочки и горящие жирафы. - Нет. Не знаю… - Я замялся. – Это как-то слишком… странно. - Понимаю, - ты выглядел слегка огорченным. – Новичкам трудно воспринимать Дали. Новичкам?! - Чего тут трудного, - фыркнул я, пропуская вперед жирного мужика в клетчатом пиджаке – надо же, кто бы мог подумать, что и такие стремятся приобщиться к искусству. Хотя… стремится-то скорее не он, а фифа в красном, студенточка, которая волочит его под ручку. – Тут на любой картине или хуй, или дырка. Студенточка споткнулась на высоченных каблуках, а клетчатый удостоил меня грозного взгляда и седых встопорщенных усов. Остальные фанаты красочной расчлененки то ли ничего не поняли, потому что не петрили по-нашему, то ли были внутренне согласны. - Ну, не только, - ты сконфуженно улыбнулся. - А, еще небо есть, - дополнил я свои наблюдения. – Через дырку видно. - Циник! Неужели тебе совсем-совсем ничего не нравится? – Ты ухмыльнулся, но глаза щеночка-хаски приняли побитое выражение, будто я отнял у тебя сахарную косточку и зарыл. - Не знаю, - я почесал репу. – Вроде, вот эта ничего. - «Поэзия Америки»? – Брови у тебя обогнали очки в попытке вылезти на лоб. – Блин, а у тебя есть вкус. Я изобразил кислую улыбочку: то есть, до сего момента ты считал, что вкуса у меня нет? - Скажи, что ты видишь? – Ты подпихнул меня поближе к гребаной картине и сжал мой локоть, не давая улизнуть. - То же, что и ты, - буркнул я, чувствуя себя неловко. - Не-ет, - от возбуждения ты аж на месте пританцовывал – по ходу, тебе нравилось меня просвещать, будто это у тебя оба родака потомственными педагогами были, а не у меня. - На полотнах сюрреалистов каждый видит что-то свое. Вот мне и интересно: что видишь ты? Я понял, что, если не отвечу, ты не отстанешь, и уставился на гребаную картину. - Ну-у… Мне кажется, - я ткнул пальцем в двух странных чуваков на холсте и закончил нерешительно, - они похожи на нас. - На нас? – Ты привычно уцепился за свое несчастное ухо, переводя удивленный взгляд с меня на картину и обратно. В глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание, и ты усмехнулся. – Ладно. Тогда который я? Белый или синий? - Синий. - Почему? – Ты воззрился на меня широко распахнутыми окнами в небо. Я довольно ухмыльнулся: - У тебя на меня стоит. Кажется, я недостаточно понизил голос, потому что на нас все-таки начали косится. Твое лицо сравнялось по цвету с трико означенного чела – ярко-алым. - А серьезно? – Буркнул ты, чуть придушенно. Ну вот, теперь мне не отвертеться. Я обреченно вздохнул, прикусил губу: - Ну… В тебе тоже есть свет. Горит внутри, как свеча у этого в башке. И шрамы… Видишь? Ты покраснел еще гуще, хотя я уж думал, такое невозможно. Спросил тихо: - А почему у меня нет рук? - Тебе их ампутировали. – У меня в горле сжалось что-то, будто я не о картине говорил, а сообщал пациенту о результате операции. – Тот, кто это сделал, хотел лишить тебя возможности действия. Возможности что-либо изменить. Обрубки заткнули паклей, чтобы ты не истек кровью, но она все равно течет. Только из груди. Ты молчал некоторое время, уставившись на картину, но на самом деле, не видя ни ее, ни что-либо вокруг. Внезапно ты судорожно выдохнул и повернулся ко мне: - Расскажи о себе. Я понял, что ты имел в виду второго чувака на холсте, и замялся – о себе говорить всегда сложнее. - Что за тип вылезает у тебя из спины? – Подтолкнул ты. - Спортсмен-то? - Я сжал кулаки в карманах. – Думаю, это твой брат. Потому что, он хоть и сдох, а все по-прежнему крутится вокруг него. И иногда мне кажется, что он побеждает. - Поэтому ты не хочешь смотреть на меня? – Ты сказал это так тихо, что мне пришлось пригнуться, чтобы расслышать. Конечно, ты имел в виду нарисованного чувака, склонившего голову, да еще и прикрывшегося рукой, но мне все равно стало больно. - Нет, - мне жутко хотелось тебя обнять, но вокруг было полно народу, так что я просто незаметно взял тебя за руку, - я просто думаю, что делать со всем тем, что мешает нам приблизиться друг к другу. Видишь, - я кивнул в сторону холста, - мы с тобой связаны, но не можем двигаться дальше, потому что между нами лежит тяжелый груз. И одному тебе его не сдвинуть. Но, - я заглянул в твои глаза, невозможно светлые в окружении черной окантовки, как снег на асфальте, - вместе нам было бы легче его нести. Твои пальцы дрогнули в моих, снег начал таять: - Да к черту, - выдохнул ты и улыбнулся криво. – Эта мерзкая черная блямба похожа на вытекшее смоляное сердце. Выбросить его, и дело с концом. Скажи лучше, что ты думаешь про башню? Я покосился на картину и повторил твою улыбку: - Какая еще башня? Снова хуй с потеками спермы. Дырка, кстати, тоже есть. Ты фыркнул и выдернул меня из толпы, которую, очевидно, привлекло наше долгое торчание перед одним «шедевром». - Кстати, ты в курсе, что Дали был гомиком, хоть и женился на Гале? Правда, кажется, он так и помер девственником, потому что не выносил, чтобы к нему прикасались. Даже своему любимому Лорке не дал. Лорка, как ни странно, оказалась мужиком – точнее, поэтом, тоже испанским. Ты еще битый час пиздел про его любовь к чокнутому художнику-онанисту, таская меня по залу, демонстрирующую кашу, творившуюся в башке неудовлетворенного пидара. К Дали я все равно так и не проникся, а вот Лорку зауважал. Хорошо писал, сука. Ты прочел мне по памяти кое-что. Мне страшно не вернуться к чудоцветам, твоим глазам живого изваянья. Мне страшно вспоминать перед рассветом, как на щеке цвело твое дыханье. Мне горько, что безлиственным скелетом, засохший ствол, истлею в ожиданье, неутоленным и неотогретым, похоронив червивое страданье. - Вот, - подытожил я, выталкивая тебя в какую-то огромную пустую галерею, - мой ствол тоже уже почти засох. Может, раз уж мы забили на гребаную экскурсию, ты мне его отогреешь? Ты потянул горловину свитера, будто тебе стало душно: - Блин, Май, прямо тут, что ли? Я глянул по сторонам: - Не, тут эхо. И бабка на стуле вроде не спит. Мне в голову пришла гениальная идея – наверное, от художника заразился. Я поволок тебя через зал, высматривая коридор поуже: - Это же музей, значит, здесь должны быть служебные помещения. Ну, склады всякие, мастерские для реставрации… - Ага. И там, конечно, никого нету в рабочее время, - скептически заметил ты. Я воодушевился – насчет самого «отогрева ствола» ты ведь не возражал! - Время сейчас обеденное, - пояснил я. – Сотрудникам же тоже пожрать надо. Погоди-ка… Мы оказались на площадке какой-то лестницы – без ковра, явно не основной. Но главное, что под ней я разглядел почти сливающуюся с цветом по стене дверь. Я быстро огляделся – вроде, никого. Шмыгнул к двери с тобой на буксире, дернул – оба, открыто! Коридор, окрашенные в желтенький стены, табличка напротив с непонятным индексом. - Май, может, не надо… - затормозил ты. - Надо-надо, - я уверенно ломанулся в загадочный кабинет «0.37.17». Внутри было тихо и обнадеживающе темно. Пахло пылью, наверное, еще времен палеолита, старой мастикой и почему-то типографской краской. Выключатель нащупался на стене слева, при этом я, правда, свернул что-то, рухнувшее на пол с бумажным шелестом. Вспыхнувшие на потолке плафоны озарили тесное помещение без окна, забитое древними на вид картотечными шкафами темного дерева. Картонные ярлычки на ящичках пожелтели, надписи, сделанные еще на печатной машинке, основательно выцвели. С одного из шкафов я и спихнул какие-то свернутые в рулон то ли карты, то ли плакаты – мне было не до них. Я отлепил тебя от двери, втиснул спиной между буквами «Л» и «Н», уперся руками в ящики по обеим сторонам твоего лица. Скулы у тебя горели, волосы растрепались, грудь под черным обтягивающим свитерком ходила ходуном. - Ну, так как будешь меня отогревать? – ухмыльнулся я, глядя тебе прямо в глаза. Ты ничего не ответил, но и взгляда не отвел. Губы чуть приоткрылись, руки скользнули вверх. Я почувствовал твои пальцы одновременно на ширинке и под школьным пиджаком, на пуговицах рубашки. Ощутив мою твердость, ты обхватил ее ладонью, и я не смог больше сдерживаться. Рванул пиджак у тебя с плеч, дернул свитер, под которым отчетливо обозначились вставшие соски. Я не стал его снимать, только задрал так, чтобы получить доступ к твоему мраморному телу, в которое я вдыхал краски своими губами и языком. У одного соска я обнаружил маленькие синячки – следы собственных зубов, оставшиеся с прошлой ночи. Неужели я прикусил тебя так сильно? Я принялся зализывать свою вину, слушая тихое хныканье, срывающееся с твоих губ. У тебя тоже уже стоял. Я быстро сдернул с тебя брюки, но с трусами не торопился – мне нравился контраст черной ткани с ослепительной белизной кожи, нравилась длинная выпуклость под ней, легшая наискосок почти до самой резинки, нравилось запускать ладони под края трусов сзади и мучить напрягшиеся в ожидании большего булочки. В такой позе ты не мог достать до моего члена, но этого и не требовалось – я не хотел кончить слишком быстро. Зато ты окончательно распотрошил мою рубашку, вытащив полы из штанов и гуляя одной рукой под ней, а второй зарылся мне в волосы, притискивая ртом плотнее к своим чувствительным сосочкам. Мои пальцы тем временем добрались до дырочки, кажется, еще чуть припухшей со вчерашнего. Ты рвано выдохнул и надавил мне на голову, принуждая опуститься ниже. Я понял намек и проложил губами горячую дорожку от твоей груди через твердые мышцы живота вниз, к широкой резинке плавок. Потянул ее вниз зубами, чтобы не отрываться от попки и приоткрывшейся навстречу моему пальцу розочки. Головка твоего члена высунулась наружу, я выпустил резинку и прижал ее так – бесстыдно оголенную, откровенно говорящую о твоем желании. Я встал на колени и обхватил ее губами, продолжая массировать твое очко, иногда вводя самый кончик пальца, чтобы не причинить тебе боль. Ты выгнулся и расставил ноги пошире, сам насаживаясь глубже и пуская солоноватые капельки удовольствия мне в рот. - Блин, помада, - прохныкал ты с воспаленным отчаянием. – В кармане куртки осталась. Я слегка прикусил головку, выпустил изо рта, подул на нее, а потом лизнул, заставляя тебя вздрогнуть. - Значит, придется мыслить креативно. Мы же в храме искусства, хуле. Ты задумчиво уставился на меня из-под опущенных ресниц и вдруг выпалил, сам пугаясь своей наглости: - А ты кончи меня. А потом размажь. Я стиснул твою булочку и потерся носом об яички: - Боже, Мэтт, да ты настоящий хуежник. Ладно. Давай напишем картину маслом – по очку… Дальше для слов места уже не осталось, потому что я зубами стянул трусы ниже и принялся за минет. Ты был уже сильно на взводе, так что я заботился в основном о том, чтобы ты не спустил раньше времени мне в глотку, и мы не потеряли драгоценную естественную «смазку». Как только твои яички подтянулись и отвердели, я выпустил залупу изо рта, быстро поднялся и стал надрачивать тебе, подставив ладошку. Пришлось ради этого выпустить из рук твой попец, но я стер разочарованную гримаску с твоего лица поцелуем. Я уже знал, как ты реагируешь, стоит мне начать посысывать твои губы. Пара мгновений, и ты выстонал мне в рот свое наслаждение, наполнив мою ладонь горячей вязкой жидкостью. От оргазма ты обмяк. Я крутанул тебя на месте, как куклу, сдернул с попки приспущенные трусы и шлепнул содержимое пригоршни между ягодиц. Пока два моих пальца таранили твое скользкое очко, я сдернул с себя штаны с труселями. Член выскочил наружу, как волшебная дубинка из сундука ведьмы. Я надавил тебе между лопаток, заставляя наклониться вперед, и ты инстинктивно оперся руками о картотечные ящики. Меня хватило только на то, чтобы немного пошлепать членом по попке, собирая размазанную по ней кончу. Я довольно легко пропихнул головку внутрь. Там чавкнуло, ты застонал и прогнулся, запрокинув голову. - Ты такой красивый, - прошептал я и принялся нанизывать на себя твое тело, придерживая его за бедра. Ты, и правда, был прекрасен, как юный античный бог. Черные ветви татуировки только оттеняли мраморную белизну, будто ты уже начал, скорбя, превращаться в дерево, но небесные силы вмешались, остановив превращение на половине. И теперь я, простой смертный, владел твоим божественным телом, и сам становился чем-то большим, прикасаясь к вечности. Я потянул тебя к себе, отрывая от шкафа. Оказалось, ты уцепился за один из ящиков, и он поехал за тобой, открывая ребра желтых пыльных карточек. Я едва успел хлопнуть по нему ладонью, чтобы он не грохнулся на пол, спалив нас в самый ответственный момент. Ухватил тебя чуть повыше локтей, заставляя прогнуться назад, и принялся трахать стоя, умудряясь вылизывать и посасывать твое ушко с серьгой. Ты уже стонал в голос, так что мне пришлось зажать тебе рот ладонью. Ты слюнявил ее и даже кусал, но я и не думал тебя выпускать, чувствуя, как ты сам подаешься на меня попкой, стараясь насадиться глубже. Внезапно ты сжался вокруг моего члена, сдавив его почти до боли, твои пальцы царапнули мое бедро, а на ящики, изъеденные жучком, брызнула тонкая белесая струйка. Я притиснул тебя к себе, вгоняя член так глубоко, что мои яйца вдавились в твою скользкую промежность, и меня накрыло черной волной. Наверное, несколько мгновений я был не в состоянии что-либо видеть или слышать, распластавшись на тебе и картотечном шкафу. Но тут моих ушей достигли очень неприятные звуки – кто-то переговаривался в коридоре за дверью. Судя по голосам, двое мужиков, и они приближались. - Бля-ать, - простонал я и выскользнул из тебя, заставив охнуть. – Не опять, так снова. - Мы все еще в Эрмитаже, не забыл, - прошипел ты, зло сверкая глазами, и протянул мне штаны, завязанные с трусами в какой-то экзотический узел. Между тем за дверью шебаршилось уже конкретно. - Тут что ли? Вроде Иванна сказала, последняя комната. - Последняя слева или справа? - Ну Лех, ты даешь. У лестницы последняя. Значит, эта. - Ладно. Но учти, если чо, я эту хрень тяжеленную перетаскивать не буду. Сам пупок рви. Дверь стала открываться, в ней показалась обтянутая синей рабочей курткой спина. Мы пригнулись, скрючившись за ближайшим шкафом – времени натянуть штаны уже не оставалось. Мужики оказались грузчиками, тащившими какой-то габаритный и тяжелый ящик, то ли с экспонатами, то ли с теми же карточками. И нет, чтобы поставить его сразу у входа, - им приспичило переть его к самой стене. Это значило, что мужики неминуемо пройдут мимо нашего убежища и нас спалят. Поймав твой отчаянный взгляд, я приложил палец к губам, сгреб тебя за руку и стал потихоньку давать задний ход вокруг шкафа. Грузчики, балансируя ящиком, успешно прошли мимо, но тут ты, видать, запутался в брюках, болтавшихся на лодыжках, и хлопнулся на пятую точку. - Ё-о! – Пораженно протянул мужик, перевший ящик лицом к нам, отваливая челюсть и разжимая руки. Грохот ебанувшегося на пол груза слился со стуком двери, в которую я просквозил, волоча тебя за шкирку. Дальше мы эпично драпали по коридору, одновременно впихиваясь в штаны и пытаясь найти выход. Вслед нам несся мат и вопли типа «Ебанные пидорасы!», но всерьез грузчики за нами не гнались. По пути нам попалась пара сотрудников музея – к счастью, на этот момент мы уже успели прикрыть свои задницы. Ты находчиво пролепетал что-то про заблудившихся волонтеров, и нам указали путь на свободу. Потом, уже на улице, мы ржали до сухой отрыжки, распугивая голубей, а ты жаловался на то, что у тебя мерзнет жопа, потому что в трусы натекло. Над городом висели ранние зимние сумерки, а мне так хотелось, чтобы этот день не кончался, чтобы мы заблудились в нем и навечно остались связанной воедино парой в его золотой и синей раме