Теплое сердце

Пора бы мне было уже привыкнуть, что быть рядом с тобой – это как сесть в вагончик на Русских горках. То ты медленно въезжаешь вверх, поднимаясь над кронами деревьев и крышами, замирая сердцем, плодя в животе сонмы бабочек; то ухаешь вниз, так что ветер в морду, кишки - в позвоночник, а твой собственный вопль вбивается обратно в глотку. Тогда, оказавшись на очередной вершине и замерев в точке невозврата, я бы уже был готов к тому, что последует неминуемое падение, и мне не было бы так страшно и больно. Но по наивности своей я решил, что вот – мы приехали, пора выходить. И чуть не разбился, когда вагончик стремительно ринулся к земле. Действительно, все ведь шло на удивление гладко. Я позвонил Капитоновой, и мы присоединились к классу, выходившему из-под арки Эрмитажа. Юлиана, конечно, повозбухала для приличия, но, на самом деле, была охуенно рада найти двух потеряшек, хотя в нашу байку про заблудившихся в музее навряд ли поверила. Пригрозила докладом по теме экскурсии, но его всем готовить задали, так что я рассчитывал на помощь Капы. Ты не поехал сразу домой, а зашел со мной в школу – Мартышку забрать. Вот тут-то это и случилось. Мы еще до продленки не дошли, когда у меня в кармане зашелся Oxxxymoron: «Где нас нет, горит невиданный рассвет…» Я ответил, но в трубке снова молчали, тяжело дыша, и напоминая о том, что наше время стремительно истекает. Незнакомый номер, неизвестная угроза. От среды остался только кусочек вечера, который заполнит разнос рекламных листовок. Суббота уже через два дня. Нужно было что-то делать, и я решил, что пора. Мы достигли какого-то нового уровня доверия: стреляй – не стреляй, нас уже не выбьешь и к началу не вернешь, контрольный пункт в этой игре сохранился. Так я думал. - Кто это? – Спросил ты, и слова отдались эхом в пустом коридоре. - Ошиблись номером, - отмазался я. – Слушай… ты так и не рассказал, как познакомился с Сахи. Блин, не с этого надо было начинать, стопудово не с этого. Я сразу понял по твоим глазам. Вечная моя беда: сначала ляпну, потом думаю, как из этого выпутаться. - Я же говорил, что не могу о нем… Это чужой секрет. – Ты настороженно смотрел на меня, глаза подернулись ледком, а я, дурак, вместо того, чтобы растопить его, решил пропереться прямо в сапогах и похрустеть. Ну, о чем Сахи мог попросить тебя молчать? Выбор-то, в сущности, не велик. А с меня он никакого слова не брал… - Ты о том, что Сашку изнасиловали? Или о том, чем он сейчас на жизнь зарабатывает и на то, что ему нужно для жизни? Как видишь, это совсем не секрет. Ты отшатнулся и заморгал часто-часто – прямо Мальчиш-Кибальчиш, узнавший, что главный буржуин раскрыл его военную тайну. - Но… Он же говорил, что никогда… - Ты потер лоб. Пушистая челка поднялась дыбом, как собачий загривок, и ты пошел в атаку. - Ты видел его недавно, так? Вы говорили обо мне? Туше, аплодисменты. Я отвел взгляд, скользя по раскрашенной пальмами и слонами стене в поисках подходящего ответа: - Да просто в магазе на него натолкнулся. Случайно. Мы же живем недалеко друг от друга. Если подмешать в ложь немного правды, то она покажется правдоподобнее. Кто это сказал? - Ага, - ты фыркнул и откинул одинокую прядь с глаз – явно, чтобы горящий взгляд без помех выжег на мне клеймо лжеца. – Вы прямо у кассы начали обсуждать изнасилование?! Что же тогда Сахи сам тебе не рассказал, как мы встретились? – Ты зло дернул свою сережку, шрамик на мочке покраснел. - Или, может, он не успел, потому что ты так торопился трахнуть бедного, жизнью обиженного мальчика? Хотел снова сделать все хорошо? Про эффективность полуправды стопудово напиздел какой-то мудозвон. - Ну да, конечно, я прям посреди «Пятерки» его раком поставил, - изобразил я смесь сарказма и оскорбленной невинности. Твое лицо исказила гримаса боли, кулаки сжались, будто ты собирался засветить мне в табло: - Может, и поставил, но совсем в другом месте. Интересно, ты ему заплатил, или он дал тебе на халяву по старой памяти? И еще: ты за этим туда пришел или за чем другим, а Сашка так, под ноги попался? Твои слова выбили из-под меня пол не хуже хорошего прямого в челюсть. Пока я пытался собрать остатки своего размазанного по стенке мозга, ты сделал то, что у тебя получалось лучше всего – развернулся и свалил. - Мэтт, подожди! Матвей! Ага, как же. Run rabbit — run rabbit — Run! Run! Run! Это прям про тебя. А про меня – вечно ломать мозг в одиночестве и дрочить на хвостик удравшего кролика. Бля, и ведь я снова сам все испортил! Даже гнаться за тобой теперь не вариант – во-первых, не догоню; во-вторых, меня Мартыха ждет. А самое главное: вроде не должен чувствовать себя виноватым, потому что Сахи поимел до того, как что-то срослось с тобой. И все равно ощущения такие, будто сам весь вымазался в дерьме, так еще и тебя замарал. Да и ты, наверное, ощутил мерзкий привкус во рту, раз подумал, что я мог… Сука, как?! За кого ты меня вообще... Я ведь тогда не знал… Я пнул нарисованного слона. От его ноги отвалились хлопья серой краски, обнажая штукатурку. Из двери класса высунулось встревоженное личико училки. Я соврал, что неудачно споткнулся, и поволок сестру на автобус. Мелкая всю дорогу домой сыпала мне соль на рану: закатывала глазки и трындела о ненаглядном Морковкине. Видите ли, овощ ей стихи прочитал. Не по бумажке, а наизусть. Про голубой костер, волосы цветом в осень и, конечно, любовь. Я молча слушал, пока мой собственный «голубой костер» бушевал в груди, выжигая сердце напалмом. Когда мы наконец добрались до дома, там нас встретила мать – опухшая после вчерашнего и злая, как разбуженная посреди зимы медведица. Еще бы, ее любимый диван напоминал развалины рейхстага, а плед в веселую полосочку украшали свежие и недвусмысленные пятна. - Шлюх сюда водишь! – Завывала маман, тыча мне в нос следами ночного преступления. – Вот чем тебе мать помешала! Из квартиры меня собрался выжить? Не выйдет! Трахай свою шалаву в другом месте! Я успел закрыть Мартышке уши, но какие-то звуки сквозь мои ладони все-таки проникали, потому что мелкая вдруг задрала голову и, вся трясясь, выкрикнула неожиданно громко: - Это неправда! Никого Май сюда не водит! У него просто одноклассник вчера ночевал. Фонтан у матери тут же иссяк. Она смотрела на меня круглыми глазами в обрамлении сине-лиловых мешков, а плед свисал из ее руки радужным знаменем ЛГБТ. Я отлепил ладони от Мартыхиных ушей: - Спасибо тебе, Марта. Ты настоящий друг. Потом мамка лечила на кухне нервы чем покрепче: сломанный диван отошел на задний план перед открытием, что ее сын не только агрессивный псих, но еще и, судя по всему, активный пидорас. К счастью, мне было некогда особенно раздумывать над тем, насколько невовремя случился мой «каминг-аут», и каковы будут его последствия. Из «Почтальона» как раз привезли рекламные газеты-листовки, которые мне предстояло разносить, и я принялся перетаскивать выгруженные у подъезда пачки макулатуры к нам в коридор. Загрузил «курьерский» баул под завязку и свалил – работа стала удобным предлогом. Конечно, меня мучила совесть: оставил мать наедине с бутылкой, да еще и Мартышку бросил в полном замешательстве. Но у меня просто сил уже не осталось на семейные разборки – хватало по горло твоих проблем, ставших так внезапно моими. Пока я механически распихивал стандартный набор реклам по ящикам на облупленных, воняющих кошками лестницах, я размышлял о том, как далеко продвинулся в поисках «того, не знаю чего», и к каким выводам пришел. По всему выходило, что, хоть мне и удалось залезть глубже в ту жопу, в которой я оказался, света в конце туннеля так и не появилось. Скорее всего, загадка пропавшего «клада» скрывалась в том периоде твоего прошлого, о котором я пока знал меньше всего, и о котором ты совершенно не желал распространяться: времени сразу после смерти брата. Все, что мне было известно о последовавших за самоубийством событиях, рассказала мне Капитонова – косвенный свидетель. И раз ты продолжаешь молчать, то мне ничего не остается, как потрясти тех, кто может владеть более ценной информацией – Стаса и Сахи. Вот только фиг бывший ударник захочет со мной говорить. Для него я – всего лишь одна из шестерок Косого. Разве что выдавить из него сведения силой, вот только, боюсь, Снайперу мой подход не понравится. Я почесал подживающую бровь. Тогда Сахи? Ага, общение с ним мне чо-то дорого обходится. К тому же, мутный он стал какой-то. Как будто ведет свою собственную игру, ни цель которой, ни правила мне не ясны. Садиться за стол при таком раскладе – большой риск. Может по-свински повезти, а может черепок снести. И даже если мне повезет, не факт, что ты, узнав обо всем, мне уцелевшую думалку не откусишь. Чувство, что я зашел в тупик, только усилилось от того, что гребаная реклама никак не хотела лезть в очередной ящик. По ходу, хозяева не вынимали почту с нового года – газеты и потрепанный уголок конверта торчали наружу из щели, в которую навряд ли мог бы протиснуться даже таракан. Блин, усатая же предупредила, что меня сегодня проверять будут. А то типа есть такие умники, которые зарплату получают, а печатную продукцию в мусорку выкидывают. Что будет, если пропустишь ящик? В мои планы не входит, чтобы меня уволили в первый же день! Я оглянулся по сторонам, убедился, что на лестнице никого нет, и потянул пачку газет за торчащий край. Бумага заскрипела, стала рваться, но наконец подалась. Конверт вылетел из ящика вслед за газетами и, изящно покружившись, спикировал на грязный пол. Я быстренько запихал рекламу на освободившееся место и подобрал письмо – ведь там могло быть что-то важное. Бля, как назло, конверт я тоже умудрился расхерачить. И торчит оттуда явно что-то официальное, отпечатанное на принтере. Может, без конверта бумажку обратно запихать? Типа так оно и было… Я вытащил письмо через дырку, и глаза у меня полезли на лоб: повестка! В смысле, вызов на допрос. Никогда живьем такую не видел! Какому-то Дмитренко. Кстати, просроченная. Может, несознательного гражданина Дмитренко уже закрыли – надежно и надолго, за несодействие следствию? Поэтому почту и не достает? - Сынок, ты в тридцать седьмую зря кладешь. Бля, я чуть кирпич не высрал! Как это бабки так незаметно подкрадываться умеют в своих галошах! - А… почему зря? – Спросил я, немного опомнившись и притворившись веником. – Хозяева что, в отпуске? Бабулька кокетливо поправила пушистый берет, явно довольная возможностью блеснуть своей информированностью: - Какое там! В отпуске… Сынок-то у Марь Петровны снаркоманился совсем, ну и помер от яду своего. Сказали эта, как его, передозировка. А у матери потом раз – и инсульт. Лежит теперь в больнице, парализованная. И стакана воды, как говорится, подать некому. Сын-то у нее один был, да… Так что не кидай ты им, а то вон ящик и так скоро треснет. А ты новенький у нас, да? Раньше-то все девка с рекламами ходила – такая носатая и с косой… Я вежливо поддакивал, но бабку уже не слушал. Глаза сами скользили по вытащенному из конверта листочку. Дмитренко Сергею Олеговичу в этом году стукнуло восемнадцать. А девятнадцать ему уже никогда не исполнится. Интересно, он тоже был клиентом Снайпера? По ходу, именно Косой держал наш район, и держал крепко. Может, этот Дмитренко готов был сотрудничать с копами? Хотел сдать им Деда Мороза? А то и кого повыше в цепочке? Вот ему и устроили передоз… Очень удобно – все концы в воду. И очень легко: я помнил лекцию. Достаточно продать нарку более чистый товар. Он ставит себе, скажем, грамм, как обычно, но в этот раз вещества в пакетике действительно грамм, а не разбодяженная половина… И все, торчок счастливый клеит ласты. - Сынок! Эй, что с тобой? – Бабка подшаркала поближе и уставилась на меня слезящимися глазами, мелко тряся подбородком. – Ты не расстраивайся так, не принимай близко к сердцу. Сережке, басурману, все равно была одна дорога. У нас весь подъезд с облегчением вздохнул, как он помер-то. Только вот мать его жалко, да… Иль ты знал его? - Нет, - я тряхнул головой, быстро запихивая последние пачки рекламы в пустые ящики. – В первый раз слышу. Спасибо, что предупредили, - я подхватил тяжеленный баул и вывалился на мороз – прочь от привязчивой вони дешевых старческих духов, сдобренных кошками. Холодный воздух слегка прочистил мне мозги, и я увидел, что все еще сжимаю в руке никому не нужную повестку. Хотя… почему никому? Может, мне-то как раз она пригодится. Я сунул бумажку в карман куртки и зашагал к следующему подъезду. Хорошо, что работа у меня близко к дому. Можно будет соединить полезное с… неприятным, но тоже потенциально полезным.