Теплое сердце

В девчачьем туалете было чище и даже пахло не так зашкварно: может, потому, что к обычной вони хлорки и дерьма – да, да, тяночки им тоже какают! – примешивался аромат чьего-то парфюма. Лаванда из долины Луары сражалась в воздухе с говном из жопы Лары – какая эпическая битва! Последняя кабинка отличалась от прочих только обилием граффити на внутренней стороне двери, а так все, как всегда: толчок без сидушки, отломанная пимпочка для спуска (на что только идет бабло, сдаваемое родителями?) и вечное отсутствие туалетной бумаги. Что ж, посмотрим: что там у нас за бачком? Еще одно твое тайное послание? Сзади на грязно-белом кафеле обнаружилась надпись маркером: К+М = простреленное стрелой кривоватое сердце. Хм, кто такой этот гребаный К? Я присмотрелся к наскальной живописи. Выглядела она довольно старой, по ходу, ее даже пытались оттереть. Значит, навряд ли ее сделал ты. Во всяком случае, не сегодня. Что это тогда? Очередная загадка, вроде той песни в мобильнике? Кстати, буква «К» написана на одной плитке, а остальная часть послания потомкам – на другой. Это что-то значит? Или просто места не хватило райтеру? Я поколупал «К» ногтем. Потом зачем-то постучал по стенке. Странно, звук на помеченной буквой «К» плитке вроде другой, не такой, как рядом. Полый какой-то звук. Я попробовал сдвинуть замызганный квадратик с места. Блин, пальцы скользят. Сейчас бы пригодился ножик, который я так некстати «подарил» Троллю. Порывшись в карманах, я обнаружил там обломок линейки. По ходу, завалялся еще с тех пор, как я дымовуху делал. С его помощью мне кое-как удалось подцепить керамический край и… Ага! Какой-то умник выковырял дыру в цементе и прикрыл ее плиткой. Тайник был совсем небольшим, но места хватило, чтобы спрятать там скатанные в трубочку и перетянутые резинкой бумажки. Стоп! Это что, бабло?! Блять, хорошо хоть, я кабинку запер. Урок еще идет, конечно, но мало ли что… Сколько же тут? Я быстро пересчитал купюры. Полторы тыщи. Нормально так. Только я не понял: это с чего ты мне такие авансы посылаешь? Если кто из нас двоих и должен кому, так это я тебе – новую шапку и шарф. Вот только… Что, если ту валентинку вовсе не ты в ящик бросил? Что, если это сделал тот, кто чего-то от меня хочет? Чего-то, за что готов заплатить вперед. Давай, котелок, вари. Я снова развернул загадочную валентинку. «К. 0,5. Срочно». Так… а вдруг, «К» - это вовсе не Катя, а… Кристи. А 0,5 – это вес. Полграмма, значит. Кому-то охота кайфануть, и он решил, что с моей помощью можно открыть врата в нирвану? А с какого бодуна? Я присел на край унитаза и уставился на зажатые в пальцах купюры. Ну да, после истории с твоим «исчезновением» на меня начали как-то странно поглядывать. Я-то думал, народ начал догадываться про нас с тобой, но, возможно, в массы просочились слухи о тесте на наркотики и обвинениях твоего больного на голову бати? Дальше. Если учесть, чем занимался в школе твой брат помимо тренькания на гитаре… И мое предполагаемое знакомство со Снайпером, давшим пизды классным троглодитам… Вот сука! По всему выходит, что меня уже считают новым барыгой! Или, по крайней мере, тем, кто может разжиться белым порошком. И решили затовариться на случай грядущего праздничка. Кстати, после дискача в шкалке, по слухам, грядет пиздатая афтерпати дома у Саулиной – это та телка с бритым виском, тянка Бехтеева. Может, это она автор «валентинки»? И чо мне теперь с этим делать? Пальцы пробежали по грязноватым цветным бумажкам. Так много. Всего за полграмма дури. Сколько же мог стоить «клад», который разыскивает Косой? Пусть там было даже грамм двести. Уже туева хуча бабосов! А вдруг Вику дали больше? Ни тебе, ни мне век со Снайпером не расплатиться. Хотя… Я развернулся и уставился на плитку с буквой «К», которую пока положил на бачок. Он протекал, и под моей жопой безостановочно журчала вода, добавляя ржавчины к бурому озерцу на дне унитаза. Руда, из которой добывают золото, имеет такой же непривлекательный цвет и лишена блеска. Кто сказал, что такой тайник в этом здании один? Для Вика школа, наверное, была золотой жилой. Для Снайпера, соответственно, тоже. А потом – пара взмахов ножа или бритвы, и Косой все потерял. После гибели Шарова старшего наверняка менты в шкалке так и паслись, причем не те, прикормленные. Бизнес пришлось поставить на паузу. А потом «Сириус» развалился, Мадина исчезла, Стас и остальные выпустились… Может, у Вика и был план вовлечь в дело тебя, но он с треском провалился. И не только потому, что твой организм не принимал кристи. Ты бы все равно не стал этой грязью заниматься, уж настолько-то я тебя успел узнать. А смог бы заняться этим я? Ради тебя… Я вспомнил слова Снайпера о работе и первом задании и вдруг с холодной ясностью понял: даже если я притараню ему «клад» в целости и сохранности, Косой меня не отпустит. Я уже слишком много знаю. И тогда у меня останется всего два пути, каждый из которых, несмотря на пророчество Сахи, мне придется пройти до конца: один ведет в могилу, а второй… Я сжал в кулаке засаленные купюры. Что, придется смести в совочек осколки еще одного идеала, и идти дальше, уверовав, что люди – зло? Что ими движут примитивные инстинкты, хуже, чем у животных, и что добро, любовь и человечность – это всего лишь тонкий наносной слой, песок, который смоет первая серьезная волна, обнажая уродливую суть? Смогу ли я жить, приняв то, что я всего лишь один из них, зверь среди зверей, но только лучше и сильнее многих, потому что не пытаюсь больше тратить силы, прикидываясь подобием бога? Да, наверное, смогу. Но точно не захочу. Я быстро обмотал деньги резинкой, сунул обратно в тайник и поставил плитку на место. Пора было возвращаться на химию. - Матвей! Едва прозвенел звонок, ты рванул из класса так, будто за тобой гнались все демоны ада. - Мэтт, да подожди же! Наверняка, ты бы удрал, как всегда. Если бы какая-то шпана класса из шестого не затеяла возню прямо посреди коридора, и в тебя не вписалось по боковой траектории чье-то визжащее тело. От столкновения очки у тебя слетели и красиво приземлились прямо в кучу сгруженных у кабинета биологии сумок-рюкзаков. Когда я до них дотрюхал, ты уже ползал на коленях, ощупывая пол длинными тонкими пальцами. Я перехватил их и осторожно сжал: - Сейчас. Я помогу. Ты выдернул у меня руку и принялся торопливо обшаривать чей-то замызганный рюкзак, даже не взглянув на меня. Стекла очков блеснули у самой стенки. Я подобрал их и сунул тебе под нос: - Вот. Твои пальцы взялись за дужки, накрыли мои. Наши взгляды встретились. Давно уже ни в чьих глазах я не видел столько обнаженной печали. - Спасибо. Я выпустил добычу, и ты нацепил очки на нос. Заляпанные стекла превратили пронзительную тоску в туманный флёр. - Прости, Май, но… Мои сказали, что, если мы продолжим общаться, они сделают все, чтобы тебя выкинули из школы. Отец прознал, что ты на испытательном сроке, и… - Ты отвел взгляд и встал, отряхивая колени. Я поднялся следом. – Меня и на уроки-то отпустили только после того, как я дал слово, что не буду с тобой даже разговаривать. Я бы мог и соврать им, но… - ты затравленно оглянулся по сторонам, - мать же всех родителей знает. Если ей кто стукнет… В общем, не хочу, чтобы тебя из-за меня снова исключили. Я тряхнул головой: - Это все уже не важно. Нам нужно поговорить. Прямо сейчас. - Оно того не стоит. – Упрямец, ты, конечно, уперся рогом. Завесился челкой и сверкаешь на меня льдинками исподлобья. – Просто оставь меня в покое. – Пытаешься звучать сурово, а губы дрожат. – Пожалуйста. Ага, вот и первые зрители подкатили. Конечно, Смирнова и ее свита, тут как тут. У тебя и так полно проблем. Не хочу, чтобы их стало еще больше. - Ладно. Давай так. Ты меня выслушаешь сейчас, а после – мы официально не общаемся. Идет? - А… - Ты тоже заметил Смирнову и прочих тян, размалеванные глаза которых ползали по нам, как мохнатые мухи. – Ага. Только не здесь. Это мне очень подходило – разговор, который нам предстоял, совсем не предназначался для чужих ушей. Я потащил тебя к лестнице: - Давай прогуляемся. Затормозил ты уже у раздевалки: - Ты куда? - Я же сказал, прогуляемся. - Но я думал… Там же заперто. А без курток – дубак. Я повернулся к тебе: - Без курток мы точно околеем, потому что разговор, боюсь, будет долгий. Так что отвлеки охранника, а я пока слазаю за ними. - Но… - Ты растерянно оглянулся в сторону спортзала. - Да, тебе придется пропустить очередное шоу «Долбани мячом чмыря». Жалеешь об этом? Твое лицо скривила угрюмая усмешка. По ходу, в этом шоу ты частенько становился звездой. - Неа. Погоди, я щас. Пока ты пудрил мозги Коляну, я потихоньку перебрался через ограду, цепляясь за прутья, нашел наши куртки и перелез обратно. Ты, умница, все время стоял так, чтобы быть между охранником и раздевалкой, так что проблем не возникло. Мы вышли на улицу через пожарный ход, но направились в сторону, противоположную той, где собирались местные любители попыхтеть. Шли, прижимаясь к стеночке, чтоб не спалили из окон. Дальше начался школьный сад с запущенными яблонями и нестриженными кустами, и прятаться стало легче. - Так что там у тебя такое важное? – Первым не выдержал ты, когда школа окончательно скрылась за стенами многоэтажек. - Присядем? – Я кивнул на веселенькие оранжевые качели в центре двора. Вокруг детской площадки стояли огромные щиты с правилами пользования оной и красочным описанием того, что случится с нарушителями, кидающими, скажем, окурки в песочницу или напрягающие качели своей акселератской тушкой. - Ты когда в последний раз взвешивался? – Ты с сомнением посмотрел на меня. – Навскидку, в тебе точно больше сорока кило. - Это все шмот, - пожал я плечами. – На самом деле я анорексик. Ты хихикнул и стряхнул с ближайших качелей нападавший за ночь снег. Я опустил свой зад на соседние. - А я умею солнышко делать, - сообщил ты, косясь на меня через завесу челки. - Пф-ф, - я сплюнул на снег. – Нашел чем удивить. Хочешь увидеть класс? - Давай! – Ты сильно оттолкнулся от замерзшего песка и отклонился назад, раскачиваясь. Ладно, настала пора Мано тряхнуть стариной. Этот трюк я делал сотни, если не тысячи раз. Сначала крутишь солнце. Потом, пока качели еще высоко, соскакиваешь из положения стоя и крутишь сальто. Визги девчонок и вопли пацанов: «Охуеть!» и «Круто!» прилагаются. Сегодня моим единственным зрителем был ты, но я особенно старался. В солнце мы вошли практически синхронно. Я видел, как побелели костяшки твоих пальцев, вцепившиеся в стойки качелей, как выступили красные пятна на щеках, по которым скользили летящие волосы. Ты ведь боялся высоты. Для тебя это было очередным преодолением. Но ты справился и засмеялся, выкрикнув в морозное небо, к которому мы оба в этот момент стали ближе: «Вау! Офигенно!» Я вскочил на ноги, все еще качаясь, завопил: «Смотри!» - и взвился в воздух. Все пошло по плану, кроме одного: там, где я приземлился, под снегом оказался лед. Ноги поехали в разные стороны, и я хлопнулся на спину, как врезавшийся на всем лету в стекло жук. Выбеленное зимой небо завертелось перед глазами, но его тут же заслонило твое испуганное лицо: - Май! Май, ты чего?! - Матвей… - Захрипел я, закатывая глаза и скребя по твоему вороту скрюченными пальцами. - Что с тобой? Что?! – Ты наклонился ниже, в голосе – паника, горячие ладони ложатся на мои скулы… Все. Я ж не железный. Схватил тебя за воротник и притянул к себе. Губы в губы, только носы неловко столкнулись. Ты быстро исправил положение и присосался ко мне так, будто нашел единственный источник воды после недели блуждания в пустыне. Вот теперь у меня глаза уже по-настоящему закатились, дыхание пресеклось, сердце грозило продолбить себе путь наружу прямо сквозь ребра, а язык потерялся где-то у тебя во рту. - Мэтт, - простонал я, когда ты на секунду прервался, чтобы хватануть воздуху, - все… Остановись, или я ж тебя прямо тут выебу. Ты моргнул бабочками-ресницами, будто просыпаясь, и вернулся в этот мир, пялящийся на нас сотнями окон со всех четырех сторон. - Прости, - смутившись, пробормотал ты и протянул мне руку. – Встать можешь? Я поднялся, морщась, и ты помог мне отряхнуть снег. Потом мы снова сидели на качелях: ты слушал, а я говорил. Рассказал обо всем, начиная с договора между моим отцом и директором школы, объявой на блоге ганги и встречей со Снайпером и кончая последним визитом к Сахи. На тебя смотреть боялся: думал, увижу в твоих глазах осуждение, презрение или жалость, и все – не смогу больше выдавить ни слова. Поэтому, пока трепал языком, в основном пялился на воробьев и синиц, возящихся у подвешенной кем-то в кустах кормушки, сделанной из молочного пакета. Когда мой фонтан иссяк, ты молчал какое-то время, периодически отталкиваясь ботинком от земли и тихонько покачиваясь. Было очень тихо: только слышался шорох шин с недалёкой трассы, щебет разодравшихся из-за крошек воробьев и шуршание твоих подошв по снегу. Я отважился повернуть голову. Ты сидел нахохлившись, как больная птица, засунув руки в карманы. Ухо с сережкой покраснело, кончик аккуратного носа тоже. Наверное, от холода. Только разве веки от холода краснеют? Ты заметил мой взгляд. Шмыгнул носом и вздохнул, выпустив густое облако пара: - Знаешь, есть в кино такой заезженный штамп: киллеру дают задание кого-то кокнуть, а он влюбляется в жертву и мочить ее уже не хочет. Вот только жизнь – это не кино. – Ты развернулся и посмотрел прямо мне в глаза. – Чего ты хочешь, Май? Я бы хотел так многое тебе сказать. Что я втюрился в тебя прежде, чем получил свое задание, прежде, чем вообще узнал о существовании Снайпера – еще тогда, когда впервые увидел тебя в окружении твоих притеснителей. Что твой поцелуй пахнет подснежниками. Что я готов на все, лишь бы защитить тебя – от всего зла этого мира. Что больше всего хотел бы отмотать пленку назад и остаться навечно лежать в этом снегу, вмерзнуть в него, слитым с тобой в поцелуе, и чтобы нас разморозили через тысячу лет, когда мир станет мудрее, добрее и шире, и в нем найдется место для нас двоих. Но вместо этого я просто выдавил, не чувствуя губ: - Ты знаешь, что и где спрятал твой брат?