Теплое сердце

- Май! Ты слышишь меня? Май! - Капитонова подергала меня за рукав. - А? Я вынырнул из того странного состояния, в котором казалось, что все происходящее когда-то уже со мной случилось. Как будто я помнил именно вот этот актовый зал тире столовку именно в таком освещении гудящих неоновых ламп, именно с этими неповторимыми запахами подгорелого молока, капусты и хлорки и с такой расстановкой отодвинутых от сцены столов. Хотя конечно, это было абсолютно невозможно. Я и в школу-то 502-ю пришел всего пару недель назад. - Я говорю, надо сказать о Матвее взрослым, - Капитонова так разволновалась, что у нее даже ряшка пошла пятнами и лоб влажно заблестел. – Учителям. Родителям. - У тебя что, кукушка улетела? – Я потряс растопыренной пятерней перед Катькиными растерянными глазами. – Когда Мэтт объявится, батя его вообще за такие фокусы уроет. И меня заодно. - «Когда» Мэтт объявится или если? – Капа уперла руки в бока, на которых давно исчезла талия. – А вдруг ты его на стройке не найдешь? Что тогда? Так и будешь один по району бегать, пока не станет, - она сглотнула, прежде чем снова обрела дрогнувший голос, - слишком поздно? - Я его найду, - твердо заявил я, глядя Катьке прямо в глаза. – Я эту кашу заварил, мне и расхлебывать! Великая Женщина покачала подбородками: - Когда я сказала «родители», я не имела предков Шарова в виду – они, и правда, странные какие-то. Давай папке моему все расскажем, а? Он у меня... Эй, Май, подожди! - Новый, ты куда? Твой выход! Но я уже не слушал ни Капу, ни Валентиночного «конферансье» из старшаков. За спиной хлопнула дверь столовки, в голове билась одна мысль, заставляя быстрее переставлять ноги: «Надо найти тебя». «Ничего с тобой не может случиться, - убеждал я себя, стремительно шагая по коридору в сторону продленки – Мартышку уже давно пора было забирать. – Слишком прочная между нами связь. Мы с тобой – как раскидай и держащая резиночку рука. Я, дурак, отталкиваю тебя, ты несешься прочь, но то, что между нами, сильнее и каждый раз притягивает тебя обратно. Ты возвращаешься и уютно ложишься мне в руку, мой маленький легкий беглец, мой Шарик-Шаров. Я все еще чувствую эту нить, что прочно привязывает нас друг к другу. Я никогда не выпущу ее конец. Никогда. И ты снова вернешься ко мне, обязательно вернешься». Я твердил про себя это заклинание, машинально сжимая и разжимая пальцы, и гнал прочь болезненно шевелящееся под ложечкой сомнение. «А что, если я ошибаюсь? У всего есть свой предел прочности. Что, если на этот раз я оттолкнул тебя слишком далеко и слишком сильно? Что, если резинка порвалась? И я уже никогда больше тебя не увижу...» Стоило только подумать об этом, и мне становилось физически плохо – будто из груди вырвали кровавый клок и залили в дыру кислоту, разъедающую меня изнутри. «Нет, нет! Я найду тебя. Ты не такой, как твой брат. Ты никогда не сделаешь того, что сделал он. Ты не сбежишь из этого мира, хоть и сбегаешь от меня. Потому что из смерти нельзя вернуться, а ты всегда возвращаешься...» В классе продленки куковало за партами всего трое – два пацана и Мартыха. Не удивительно: я сегодня припозднился. - Здорово, Мартышан, - наклонился я к мелкой, вяло возившей карандашом по листку бумаги. Из-под грифеля появлялся зеленый монстрозавр. – Прости, что я так поздно. У нас репетиция была. Давай, собирайся. Ноль внимания, фунт презрения. Сестра прекрасно умела притворяться глухой, когда злилась. Если честно, я чувствовал себя виноватым за утреннее, но рассусоливать времени у меня совсем не было. - Ладно, - я присел на стул за партой, стоящей впереди, и развернулся лицом к мелкой. – Ты дуешься за утреннее? Знаю, я козел. Телефон выключил, сам позвонить забыл. Ну, извини, такого больше не повторится. Мартышка сменила карандаш, и из пасти монстрозавра вырвалось алое пламя. - Мартыш, нам, правда, уже давно пора. Собирай вещи. Я понимаю, ты злишься, но давай дома все обсудим, а? Раздалось сдавленное пыхтение. Сестра аккуратно убрала карандаши в коробочку, сложила рисунок и, не глядя на меня, запихнула его в сумку. Все также не удостаивая меня взглядом, подошла к учительнице, попрощалась и потопала с вещами на выход. Меня будто не существовало: я был воздухом, неприятным запахом, надоедливым насекомым. Ясно. Все это мы уже проходили. Вздохнув, я потащился за Мартышкой в раздевалку. Мне еще повезло: мелкая хоть истерику не стала закатывать прямо на продленке. Сестра молча оделась, пока я терпеливо ждал у расписания: торопить ее или предлагать помощь смысла не имело, это только бы сделало все хуже. Мы вышли на улицу в морозные сумерки, и вот тут Мартыхе все-таки удалось меня удивить. - Ну все, пока, - вдруг кивнула она мне помпоном. - Чего это? – Опешил я. - Ты же занят, - пожала мелкая плечами. – У тебя наверняка полно ВВД. Знаешь, я бы и без тебя с продленки ушла, но без старших оттуда не выпускают. Так что пришлось ждать. Но теперь ты иди. Я сама домой доеду. Только ключ дай, а то вдруг мама снова не откроет, - она шмыгнула покрасневшим носом. Взрослость в ее серьезном маленьком личике ударила меня под дых, и никакие мышцы не могли защитить от этой боли – она пробивала насквозь. - Мартышкин, - я присел перед ней на корточки – так она могла смотреть на меня сверху вниз, - я же уже сказал – я идиот и жутко виноват перед тобой. Никогда больше тебя так не брошу. - Ты уже бросил, - она поджала губы, глядя на меня огромными от надвигающейся темноты глазами. – И даже в школе целый день не зашел. А я ведь волновалась... – Белки влажно блеснули, сестра зажмурилась и тряхнула головой, загоняя внутрь слезы. – Не важно. Вы все меня бросаете. Но я и сама могу, - она снова открыла глаза, вздернула упрямо подбородок. – Я уже большая. И вообще... Я облапил Мартышку и прижал к себе. Ее нос ткнулся в мех куртки, кулачки замолотили по плечам: - Пусти! Отпусти сейчас же! Но я держал крепко и шептал горячо в ухо под сбившейся шапкой: - Никогда. Никогда тебя не отпущу и не брошу. Мы всегда будем вместе, вот увидишь. И никакие ВВД этому не помешают, потому что я очень-очень тебя люблю. Мелкая подергалась еще немного и вдруг обмякла, всхлипывая и пуская сопли в мой воротник. Через судорожные рыдания кое-как пробились слова: - Я так... волновалась... Я тебя тоже... люблю... Мы еще некоторое время стояли так, прямо перед школьным крыльцом, а я думал, смогу ли сдержать обещание. У меня все еще ничего не было для Снайпера. Что он сделает, когда об этом узнает? В душе не ебу, но уверен в одном: я не буду сидеть на жопе плоско и ждать, чтобы это выяснить. И тут меня озарила мысль, которая почему-то раньше не приходила в голову. Бля, а что, если Сахи уже стукнул Косому, что я ничего не нашел? И Снайпер решил действовать, не дожидаясь субботы? Наложил на тебя свои грязные лапы, скажем, чтобы иметь гарантию успеха. Чтобы надавить на меня. Я осторожно отстранил от себя Мартышку, вгляделся в зареванную мордаху: - Платок есть? – Я полазил по ее карманам и вытащил уже не раз использованный бумажный комок. – Давай вытру. Надо домой двигать. К автобусу я шагал слишком быстро – мелкая едва поспевала за мной вприпрыжку, хоть я и крепко держал ее за руку. Мать напустилась на меня еще в коридоре – была та фаза дня, когда весь хмель уже выветрился и требовалось подзаправиться еще, а потому с клыков у нее чуть яд не капал. Я старался пропускать всех «раздолбаев», «эгоистов» и «гопников» мимо ушей, но, когда она дошла до «гомика, которому бы только дружков своих трахать», мое терпение иссякло. Я шагнул к ней так резко, что мать отступила на шаг, вжалась спиной в стенку. Лицо отвердело испуганной маской. - Мартышка нас слышит, - сказал я тихо прямо в поблекшие глаза, прячущиеся между опухшими веками. – И очень многое понимает. Не смей при ней так. А потом развернулся и ушел. На территорию стройки я пролез через дыру в заборе, от которой была натоптана приличная тропа – даже недавно выпавший снег не смог скрыть следы обитания человека в зоне. Я посветил себе под ноги фонариком в телефоне. До меня тут уже побывал кто-то, но ты или кто еще – неизвестно – отпечатки подошв путались и накладывались друг на друга: тут точно прошло несколько человек. Я окинул взглядом заброшенную высотку: черный силуэт на фоне подсвеченного городскими огнями неба, восемь достроенных этажей и три – ажурная вязь перекрытий и балок вокруг законченных лифтовых шахт. В пустых окнах – ни огонька, но это еще ничего не значит. Внутри есть места, из которых света снаружи видно не будет. Кому как ни мне знать. В мое время Ганге принадлежал восьмой этаж и пентхаус – открытые площадки выше. Бомжи и нарки тусили со второго по четвертый: дальше им лезть было в лом. К тому же, там кое-где еще остались нары строителей. Первый этаж был мало привлекателен: огромные пустые помещения предназначались под магазины и офисы. Говорили, что стройку заморозили, потому что повысилась радиоактивность в бетоне. На самом деле, думаю, кто-то просто прикарманил денежки. Судя по тому, что поведала Капитонова, с заброшкой ты был неплохо знаком. И если предохранители у тебя не совсем еще перегорели, то навряд ли бы ты стал зависать на нижних этажах – разве что захотел бы половить сачком слоников с местными нюхачами. Значит, надо лезть выше. Я не знал, используют ли надсаты все еще «пентхаус» под штаб. Но даже если так, навряд ли они станут тусить тут в такой дубак, когда ледяной ветер воет в открытых оконных проемах и расстилает по бетонным полам белые ковровые дорожки. Нет, клуб «Пентхаус» откроется не раньше апреля: с весенним теплом мы, пацаны, обычно возвращались в бетонную коробку, как перелетные птицы в скворечник. Выкидывали мусор, заново обживали гнездо, тащили в него, что можно утащить, создавая примитивный уют. Так, например, у нас появился диван: соседи Мики купили новый, да еще и приплатили нам, чтобы избавили их от старого. Как его перли до стройки, а потом в «Пентхаус» – отдельная история, но этот мастодонт совковой эпохи, наверное, еще до сих пор стоит там, демонстрируя миру измызганную нашими ногами и жопами клетчатую обивку и надпись черной краской из баллончика: ”Be kind. I tried”. А Мария Антуанетта? Там ли она еще, или ее свергли вместе со мной, и теперь ее изломанная пластиковая тушка валяется вместе со строительным мусором у подножия высотки? Марию Антуанетту, или по-простому Машку, нашли на свалке Сахи с Кобой. Просто однажды приперли в штаб безголовый манекен с сиськами. Это Сахи, прошаренный в истории, вспомнил, что была туеву хучу лет назад такая шотландская королева, которой оттяпали кочан. Впрочем, голову Антуанетте нашли довольно быстро: не помню уже, кто приволок тот череп. Но помню, что дискуссия из-за него вышла жаркая: половина надсатов утверждала, что он собачий, половина, что лошадиный, если не считать маленький процент стремных версий типа «замученного спецслужбами пришельца». Череп дали Антуанетте в руки, надели на него лысоватый блондинистый парик того же пролетарского происхождения, что и сама Машка, и прикрыли королевскую наготу платьем, стыренным из шкафа чьей-то мамки. В отличие от дивана, пользы от Марии Анутанетты было никакой, кроме эстетической, пока я не нашел ей применение. Поцелуй с покойной королевой теперь стал обязательным элементом процедуры посвящения в надсаты, которую проходили все новички. Нам всем особенно доставляло смотреть на морду героя, когда с него наконец снимали повязку, и он видел, что именно недавно чмокал. Один из пацанов, по ходу, особенно чувствительный, даже сблеванул, после чего его долго еще звали Блёвом. Посвящение придумал Сахи, наш штатный идеолог. Какая же Ганга без посвящения? Будущего надсата водили с повязкой на глазах по уровням «Пентхауса» - вернее, он шел сам, повинуясь командам «ведущего» типа «Нагнись», «Три шага вправо», «Ползи на коленях», «Прыгай». Остальные наблюдали, изо всех сил стараясь не выдать свое местоположение звуками. Некоторые препятствия на пути новичка существовали на самом деле, другие были плодом фантазии «ведущего». Но для посвящаемого они ощущались такими же реальными, как и банка краски, которую ты мог схлопотать в лоб, если пригнулся недостаточно быстро. Сам я редко бывал «ведущим». Интереснее было наблюдать. Изучать реакции нового члена Ганги. Так я знал, чего от него можно ожидать. Как он реагирует на опасность, неизвестность и быстро меняющуюся ситуацию. Может ли он усвоить главный урок испытания: доверяй своим братьям-надсатам, и с тобой ничего не случится? Может ли подойти к самому краю «Панорамы» и сделать шаг вперед, когда глаза закрывает повязка, а одежду треплет выпущенный высотой на свободу ветер? Может ли шагнуть навстречу давлению воздуха и бездне, повинуясь только голосу «ведущего»? Конечно, я всегда был там, на самом краю, готовый подхватить и удержать, если новичок сделает слишком широкий шаг. Но они не видели меня. Они думали, что, возможно, шагают в смерть. Быть может, поэтому все они предали меня и отвернулись тогда, когда больше всего были нужны мне? Или они сделали это потому, что Алдо предложил им более увлекательную игру? До меня доходили слухи, что он изменил процесс посвящения. Его новые надсаты гордо ходили с перевязанной ладонью – кажется, их заставляли держать ее над пламенем свечи. И еще с них требовалось выполнение одного из кретинских заданий в стиле Алдо: скажем, стянуть штаны в столовке с одноклассника, идущего с полным подносом. Или поджечь стул училки. Или приклеить к спине тянки, которая косо на него посмотрела, листок с надписью: «Сосу за полтинник». Я думал обо всем этом, бродя по пустынным темным этажам, освещенным только слабым лучом фонарика в моем мобильнике. Вот я уже и на девятом, а все еще не обнаружил даже следов твоего пребывания здесь. Рассеянный конус света скользнул по стене, расписанный яркими граффити. Ага, Сахино творчество все еще здесь: рука, дрочащая член. «Ты в ответе за тех, кого приручил». Помню, я тогда сказал ему, чтобы пририсовал хую яйца. А Сашка ответил, что мол и так все анатомично. А вот теги Ганги. Они даже снаружи есть, прямо под окнами. Мики и Вито пришлось на веревках свешиваться из проемов, зато, когда светло, за километр видно, кто тут живет. Я поднялся выше, в «Пентхаус». О, вот и Мария Антуанетта. Радостно скалится при виде меня, как всегда. - Чтоб ты сдохла, - поприветствовал я ее и присел на смерзшийся в айсберг диван. ”Be kind. I tried”. Граффити на стенах новые. Символика не наша, хотя теги Ганги они не поменяли. Все завалено мусором, который шуршит под ногами. Около дивана я заметил пару обрезанных соломинок из «Макдака» - ну да, конечно. Токсикоман Толян Траву не употреблял Только тяжелым Травился Толян. Надсаты изменили Антуанетте с Кристи. Бедная брошенная королева. Я прислушался к звукам заброшки. Так звучит одиночество. Это не тишина. Это тысячи слабых шорохов, скрипов, посвистов, которые мы обычно не слышим. Это дыхание города, доносящееся туда, где нет стен. Это разговор ветра с небом. Это эррозия бетона и стального скелета, созданного мягкими человеческими руками. Это время, цепляющееся секундами за бесконечность. Это зов. Я посветил телефоном вверх и выдохнул весь воздух из легких. Облако пара вспыхнуло в ярком луче, как пойманное врасплох привидение. Когда-то, очень давно, миллион лет назад, мы забавлялись так с Сахи. Призраки нашего дыхания танцевали в скрещенных лучах фонариков, сливаясь воедино. Тогда я думал, что так будет вечно. Но все изменилось. Теперь мы дышим по отдельности. Нет, не так. Теперь я дышу тобой. Как в старой песне «Наутилуса», которую когда-то любил отец. И без тебя мне не хватает воздуха – даже тут, где нет стен. «Пентхаус» оказался пустым – так же, как и нижние этажи. Оставалась только «Панорама» – там не достроили потолок, так что весь пол был покрыт толстым слоем снега. Именно тут я и заметил следы. Мне повезло – снегопад кончился часа в три, так что я мог быть уверен, что отпечатки свежие. Я приставил свою ногу к одному из следов. Да, это вполне могли быть твои ботинки, судя по размеру: ступня у тебя маленькая, как у тянки. И подошва бот рифленая. - Матвей! – Позвал я, обводя фонариком по кругу. – Это я, Май! Чего теперь шифроваться: если ты тут, то все равно наверняка заметил свет или услышал, как я тут топаю. - Матвей! – Снова позвал я. Мои слова подхватил порыв ветра и бросил обратно в лицо, затыкая мне рот. Я пошел по следам, стараясь не думать о том, куда они могут меня привести. «Я просыпаюсь в холодном поту, я просыпаюсь в кошмарном бреду…» Подо мной сиял огнями город. Огромная взлетно-посадочная полоса, упирающаяся в небо такого цвета, будто кто-то выжал туда отравленный апельсин. Тучи застилали все тряпкой, которой вытерли сок. Твои следы пропетляли и привели меня к краю. Отсюда – только вперед и вниз. Аэродром "Смерть" открыт. Do you wanna have a ride, baby? Я рухнул на колени. Ноги не держали. Пальцы коснулись снега, который помнил тебя. Который бесхитростно рассказывал историю. Вот ты остановился в паре метров от края площадки, ежась на морозном ветру. Вот медленно и осторожно пошел вперед – ты ведь боишься высоты. Шаги становились все меньше и меньше, чем ближе ты подходил к лишенной ограждения пропасти. Но ты добрался до самого края. Ты стоял здесь, крепко впечатав подошвы в снег. Не знаю, как долго. А потом – отступил назад, развернулся и пошел прочь. Я вскочил на ноги и побежал по твоим следам, запинаясь о прятавшиеся под снегом кирпичи и мусор. Я должен был убедиться. Да, ты спустился вниз по другой лестнице. Вот почему я сразу не увидел обратной цепочки отпечатков. Наконец я смог глубоко вдохнуть. Горло драло наждачной бумагой, легкие горели. Ветер толкал меня в спину, словно гоня со своей игровой площадки. Мы снова с тобой разошлись. Мы вечно расходимся во времени, двигаясь в одном и том же пространстве. Ты приходил сюда еще до Ганги. Но потом почему-то перестал, и свободное место занял я. Потом я ушел, и ты появился здесь снова. Интересно, ты здоровался с Марией Ануанеттой? Сидел на нашем диване? Оценил Сахино знание анатомии? Какая-то смутная мысль мелькнула на краю сознания – озарение, догадка, словно далекий рассвет над городом, который можно было поймать первым, сидя тут – на «Панораме». Но телефон в руке внезапно разразился рингтоном «Оксимирона», и свет в башке погас так же быстро, как появился. Занемевший палец с трудом попал на иконку фонарика – надо беречь батарею. Вдруг это ты?