Теплое сердце

- Значит, бочка, в которой ты устроил костер, взорвалась, днище отлетело в Жукова, и на нем вспыхнула одежда, - следователь Аникин Н.В. устало потер лоб, будто пытался разгладить глубокие морщины, прорезавшие бледную кожу. По ходу, после моего допроса их у него прибавится. – А от чего, ты говоришь, произошел взрыв? Почему у меня такое чувство, что Катькин отец все время пытается меня подловить? А еще интересно, как вышло, что у него и Капы разные фамилии? Может, он ей не родной? Хотя вон, фамильное сходство на лицо: Аникин Н.В. явно имеет слабость к домашним харчам, пиджак форменный на нем едва сходится. - Ничего я про это не говорил, - устало ответил я. Вопрос про взрыв мне задавали уже раз десять под разными соусами, но я же не идиот: одно дело – несчастный случай или неосторожное обращение с огнем, другое – покушение на убийство. – Не знаю, что там рвануло. Я туда всякого мусора накидал, что нашел по этажам. Темень такая стояла, я не разбирал особо. - У тебя был фонарь, - заметил следователь. - Послушайте, среди мусора могло быть что угодно, - влез Добрыня, хотя его не просили. Химика пригласили на мой допрос в качестве педагога: вроде так полагается, если свидетель несовершеннолетний. Я сам его предложил, все равно мужик уже вроде как в курсе дела. – Может, с Нового Года осталась неразорвавшаяся петарда. На эту стройку мальчишки постоянно лазают, да и не только мальчишки. - Я ничего такого не заметил, - быстро ввернул я. Вот чего они к этой бочке привязались? Мало им дела колоть Стаса насчет Снайперовой наркосети?! Макеева ведь тоже теперь где-то допрашивают – он прямо в руки копам прыгнул там, в заброшке, когда улепетывал. Не, химик прав, конечно. Петарда из старых запасов ганги в костре была и не одна. Вернее, под костром. Все должно было грохнуть, когда прогорело бы второе дно. Роки, пиротехник ганги, тоже бывший, конечно, мной бы гордился. Хотя, если бы не пинок Жука, взрыв мог бы задеть и тебя. Или у Снайпера дрогнула бы рука, и он спустил курок. Быть может, ты вообще остался жить благодаря бедному подкопченому придурку. Теперь-то я видел, что мой «гениальный» план походил на решето – слабина на слабине. И тебе, и мне по-свински повезло, что шкуры остались целы. Что мы вообще еще дышим. Капин батя подтолкнул ко мне через стол мятый листок бумаги в прозрачной папочке. - Откуда у тебя это? Я отложил угрызения совести на потом. - Повестка? Ну, она из ящика выпала, а я нашел, когда рекламы разносил. - Нашел? – Мохнатые брови Аникина Н.В. полезли на лоб, морщины сложились гармошкой. – А зачем сохранил? Пришлось долго и нудно объяснять про то, как сначала хотел обо всем рассказать, и почему передумал; про предупреждение Сахи и продажных ментов. Блин, я же не знал тогда, что этот самый Аникин окажется Катькиным папаней. Да даже если бы и знал... То, что Великая Женщина хороший человек не обращает ее предка автоматом в Николая Угодника. И доказательство тому – Матвей и его чокнутый папахен. Передо мной веером рассыпали фотки мужиков в форме и попросили внимательно посмотреть, не видел ли я кого из них на Сахиной хате или вместе со Снайпером. Мне показалось, я узнал одного – он заходил в квартиру, когда я сидел этажом выше и Сашку караулил. Только формы на нем тогда не было. На ряшке следователя при моих словах эмоций не отразилось, но у меня возникло чувство, что ничего нового я ему не сообщил. Вообще, как я понял, притон этот менты уже какое-то время пасли. Но им нужен был Снайпер и те, кто его снабжал товаром, поэтому злачное местечко не прикрывали, надеялись найти выход на поставщиков. И вот я решил погеройствовать и поломал копам всю схему. Косой теперь в морге в расплющенном виде – часть кирпичей, видать, приземлилась прямо на него. Оставалась надежда, что удастся что-то вытрясти из соучастников, в том числе прикормленных Снайпером ментов, которые вроде как отвечали за перевозку наркоты. Фотки со стола исчезли, зато на нем появился мой подзаряженный и запакованный в пластик телефон. Аникин Н.В. включил запись. На ней тот момент, когда я стоял неподвижно, наставив «беретту» на Снайпера, поэтому голос Сахи слышен отчетливо: - Ты же обещал мне, что не убьешь его! Мы же договаривались: сломать, изувечить, но оставить жить. Следователь нажал на паузу. - Что это значит? О чем говорит Хилов? Я подумал о Сашке, который сейчас лежит на операционном столе. Ментам должны были позвонить из больницы, когда операция закончится. Но пока не звонили. Если Сахи переживет все это, меньше всего ему поможет обвинение в соучастии. Или в подстрекательстве – фиг знает, как оно там у них называется на языке закона. Поэтому я говорю: - Он просто пытался защитить меня. Мы же были когда-то друзьями. Сашка мне жизнь спас. Он ведь специально Снайпера фонариком ослепил. А потом закрыл меня от пули. Собой закрыл. Если бы не он, я бы сейчас с вами не разговаривал. Аникин почесал щетину на одутловатой щеке и снова ткнул пальцем в телефон. Я узнал свою первую запись. Следак дал мне немного послушать, прихлебывая кофе, а потом заметил: - Не похоже, что это дружеская беседа. Может, Хилов затаил на тебя обиду? Или ревновал? Вы ведь были больше, чем друзьями, так? Я прямо физически почувствовал, как у Добрыни рядом со мной морда вытянулась, и борода легла на грудь. Да, Юрий Анатольевич, жизнь полна сюрпризов. Вот интересно, откуда у ментов эти сведения? В моем признании ничего такого вроде не значилось. И врать теперь смысла нет – Аникин все равно все уже знает, а я не хочу, чтобы он начал сомневаться в моей честности. Я сделал глубокий вдох и посмотрел прямо в серые, испещрённые от усталости красными прожилками глаза Капиного отца. - Не важно, что там Сахи думал или чувствовал. Важно то, что он сделал в решающий момент. Вы меня понимаете? Зазвонил телефон, следак похлопал себя по карманам и приложил к уху трубку. Послушал немного, поблагодарил с непроницаемым выражением лица. Наверное, такое тут тренируют годами. - Операция прошла успешно. Я почувствовал огромную пятерню Добрыни на своем колене. Ничего такого, он просто прижал мою ногу к полу, а то она так прыгала, что об стол билась. - Значит, Сашка поправится? – Спросил я, еще боясь поверить в то, что это реально. - Врачи ничего не могут обещать, - Аникин заглянул в свою чашку и оттолкнул ее в сторону. По ходу, кончилось его горючее. – Состояние тяжелое. Но они будут бороться. Домой меня забирал отец. Когда я увидел его в коридоре, крашеном казенной салатно-зеленой краской, которую давно не мешало бы подновить, подумал сначала, что меня глючит от усталости. Но нет, вот он – встал с колченого стула, как меня увидел. Объятия, правда, не раскрыл. Даже улыбки не смог выдавить – так и стоял с хмурой мордой, крутя в пальцах кожаную кепку и поджидая, пока я к нему подойду. - Ты чего тут? – удивился я. - Мог бы и поздороваться, - холодно бросил он. Я заметил, что у него новое пальто – длинное, серое в рубчик. И вообще, выглядел мой предок очень представительно – не учитель гимназии, а прям министр, снизошедший до нас, смертных. Кажется, жизнь без мамки и нас с Мартыхой определенно пошла ему на пользу. - Ну здравствуй, - пожал я плечами и тут же добавил. – Я им твоего номера не давал. - Марта дала, - отец раздраженно поморщился. – С матерью твоей, как обычно в это время суток, нет контакта. Интересно, а какое сейчас время суток? По ощущениям, Аникин Н.В. мариновал меня в допросной часа четыре с небольшими перерывами на перекур и подзаправку кофе. Курил, между прочим, не я. - Ладно, пойдем, меня дома ждут, - отец дернул подбородком в сторону выхода. Да, конечно. У него теперь совсем другой дом. – Удивительно вообще, что тебя отпускают, - сообщил он, шагая рядом со мной. - Некомпетентность наших органов иногда поразительна. Драки, избиение, теперь перестрелка. Я слышал что-то о наркотиках. Не понимаю, что теперь в нашей стране нужно сделать, чтобы тебя наконец изолировали от общества. Он прошел еще несколько метров, не замечая, что я не следую за ним. Наконец обернулся, встал посреди коридора, недовольно хмурясь: - Ну что еще? Я медленно выдохнул через нос на счет четыре: - Я лучше один домой поеду. Отец театрально развел руки в стороны и уронил их, хлопнув по полам пальто: - Так, а я, интересно, для чего сюда тащился и битый час стул просиживал на сквозняке?! Ты едешь со мной, точка. - Нет. – Я почувствовал, как подрагивают пальцы, и сжал их в кулаки. В груди разлилось тепло, от которого покалывало плечи. - Май, я устал, - отец, как всегда, оставался безупречно вежлив, но это не значило, что своими словами он не сможет покромсать меня на куски. – Не надо закатывать истерик. Просто. Пойдем. Со мной. Я покачал головой, не двигаясь с места. Тогда он шагнул ко мне и протянул руку – может, за рукав хотел ухватить, не знаю. Не знаю, что я мог бы сделать в тот момент, но думаю, что-то очень глупое, учитывая, что мы все еще находились в ментовке, и копы иногда шмыгали мимо нас. Вот только между мной и отцом вдруг, как по волшебству, возник Добрыня. Оттер меня широченной спиной, а сам протягивает предку ладонь: - Вы, наверное, папа Мая? А я его учитель, Юрий Анатольевич. Не сказать, что отец обрадовался общению. Приличия соблюдал, конечно, но пытался сделать разговор предельно коротким и добраться-таки до меня. Вот только Добрыня не позволял. Со стороны их беседа напоминала странный танец: отец напирал грудью, пытаясь обойти препятствие то справа, то слева, а химик вежливо, но упорно заступал ему дорогу. Наконец Юрий Анатольевич взял папу под локоток и с почтительной целеустремленностью повлек в конец коридора, типа поговорить. Мне было велено дожидаться, где стою. Если честно, мне бы очень хотелось стать свидетелем того, как Добрыня наваляет папаше в табло. Но к моему разочарованию этого не случилось. Мне, конечно, было не слышно, о чем они там говорили. Я видел только, что отец сначала налился кровью до оттенка вареной свеклы, потом как-то посерел, чуть не слившись цветом с пальто, и наконец пошел алыми пятнами, а на лбу у него выступил пот, который он промакивал бумажным платочком. Скажу честно, такие метаморфозы с отцом не случались с того времени, когда меня разоблачили как главаря ганги в директорском кабинете – а тогда батю чуть кондратий не хватил. Дорого бы я отдал за то, чтобы узнать, что же там такое химик ему вешает – потому что говорил-то в основном он, а папаня слушал уныло – явление столь же редкое, как солнечное затмение, потому что мой предок больше всего любит слушать самого себя. Наконец Добрыня счел, что донес до отца, чего он там хотел донести, и оба направились ко мне. Я нервно зевнул, но выглядел папаня до жалости пришибленно, глаза прятал и ежился, так что сразу стало сильно заметно, насколько я выше его. - Поезжай с папой, Май. – Химик улыбнулся и похлопал меня по плечу. – Твоя сестра очень за тебя беспокоится. А отцу нужно кое-что тебе сказать. Кое-что важное. Не так ли, Артем Петрович? Мой предок нехотя кивнул, и я поплелся за ним к выходу. Коридор изогнулся, и, вывернув из-за угла, мы наткнулись прямо на тебя в окружении обоих родителей. Твоя мать застегивала верхнюю пуговицу твоего пальто – вот ей-богу, будто в детсад тебя собирала. Тут ты заметил меня, и дальше все случилось быстро и непроизвольно: мне было пофиг, как воспримет это мой отец, а ты, наверное, и подумать не успел, что скажут твои родаки. Мы просто бросились навстречу друг другу и крепко обнялись прямо посреди коридора. - Ты как? - Прошептал я в ухо с сережкой, пока ты горячо дышал куда-то мне в шею. - Нормально. А ты? Я заметил, как Шаровы дружно двинулись к нам, хотя выражение на их лицах было несколько растерянным. - Все в порядке. Встретимся в школе? Мне пришлось буквально отлепить тебя от себя. Я заглянул в усталое лицо, на которое прошедшая ночь бросила синие тени. - Да, - ты с трудом улыбнулся. – В школе. - Май, идем! – Отец не касался меня, но его голос подстегнул, как хлыст. Я выпустил тебя из рук, отвернулся и пошел за ним, утешая себя тем, что в школе мы сможем наконец поговорить обо всем. В машине ехали молча – если мой предок и хотел что-то сказать, сделать это он не спешил. Меня взаимное молчание совсем не напрягало: все лучше, чем бесконечный поток нотаций, который обычно ожидал меня в его обществе. - Как новая школа? – О, папочка вспомнил наконец о родительских обязанностях! - Нормально, - буркнул я, тупо глядя в темноту за окном, разрезанную трассирующими городских огней. - Нашел себе новых друзей? - Угу. Блин, ну когда он уже отцепится? - Этот паренек там, в коридоре. Это и есть тот Матвей, ради которого ты жизнью рисковал? Я промолчал. По ходу, Добрыня слил меня с потрохами. То-то папочку так плющило. - Друзья – это, конечно, хорошо, - не унимался отец. – Но почему ты не можешь нормальных ребят для дружбы найти? Прошлое тебя ничему не научило? Ну почему тебя тянет на блатных и наркоманов, у которых братья себе вены режут? Я отвернулся от окна и уставился на отца. Это он, правда, сейчас про тебя?! - Ты имя Матвея не погань, - сказал я как можно спокойнее, хотя в горле поселилась дрожь, а скулы сводило от ненависти. – Он хороший человек. И я люблю его, ясно? Отец забыл, что надо смотреть на дорогу. Его глаза яростно сверлили мои, а я и не думал отводить взгляд. Въебемся сейчас во что-нибудь – мне пофиг. Я лучше сдохну, сгорю, вплавлюсь в металл, чем от тебя откажусь и от своих слов. Истерично загудела машина, чудом разминувшаяся с нашей – отец, по ходу, зарулил на встречку. Он резко вывернул руль, бросил тачку в сторону, прижался к обочине и затормозил рядом с огромным, серым от грязи сугробом. Я взялся за ручку двери: - Приехали. Дальше сам доберусь. - Подожди, Май! – Отец удержал меня за плечо. Сунул руку за пазуху, вытащил бумажник, отсчитал несколько купюр. – Вот, куртку себе купи. Твой учитель сказал, что твою забрали как вещдок – ее пуля прожгла. – Он принялся выворачиваться из пальто. – А пока вот мое возьми. А то замерзнешь же. - Не надо, - я с трудом открыл дверь – сугроб мешал. – Мне от тебя ничего не надо. Я выскочил в холод и темноту, разбавленную светом фонаря, и полез к тротуару, увязая в снегу. Может, я еще пожалею о своей гребаной гордости. Когда зубы начнут чечетку отбивать на морозе. Или дома снова жрать будет нечего. Но я уж как-нибудь справлюсь. После того, через что мы с тобой прошли сегодня, я точно знаю: что бы ни случилось, я справлюсь. И отцовские подачки мне для этого не потребуются. Это, может, предку моему они нужны, чтобы унять больную совесть. А моя совесть чиста.