Теплое сердце

Я узнал, в какой больнице лежит Сахи, еще в полиции – от отца Капитоновой. И решил после уроков смотаться туда – только сначала Мартыху домой отбуксовать. Не то, чтобы я стремился исправить ошибки прошлого, или поступал так из чувства благодарности, просто это казалось мне правильным, вот и все. К тому же, только так я мог узнать, насколько у Сашки все плохо – или хорошо. Аникин мне толком ничего не объяснил, а спросить больше было не у кого. Дома меня ожидал неприятный сюрприз в лице относительно трезвой матери, накинувшейся на меня с расспросами. С утра пораньше позвонил отец и, как часто бывало и прежде, сорвал на ней свое паршивое настроение по случаю вызова в ментовку и терок со мной. Даже не знаю, что меня доставало больше: мамкино хмельное безразличие или внезапное проявление материнских чувств, выражавшихся в оре, закатывании мокрых глаз и метании по квартире в развевающемся халате. Я попытался, как мог, утихомирить родительницу – не хотел, чтобы до Мартышкиных навостренных ушей донеслась информация, детям не предназначенная. Частично мне это удалось: мать понизила голос, но продолжила долго и нудно пилить за то, что я влип во всю эту историю, и что не взял у отца деньги. Мне быстро надоело это слушать, и я смотал в больничку. Апельсинок для больного купить мне было не на что, но я утешал себя тем, что в его состоянии навряд ли ему можно есть что-то существеннее куриного бульона. В больнице пришлось потратить последнюю мелочь на покупку бахил – без них внутрь не пускали, а потом еще отстоять очередь в справочное окошко: по количеству народа в ней можно было подумать, что полгорода скосила эпидемия вроде птичьего гриппа или холеры. Я узнал, что Сахи все еще в реанимации, но, когда попытался выяснить, как туда пройти, жирная бабища с мохнатой бородавкой на губе послала меня лесом. Оказалось, посещения были разрешены только близким родственникам, да и то в ограниченном порядке. Я скорчил унылую морду и демонстративно поплелся к выходу. А когда бородавчатая отвлеклась на мужика, засунувшего в окошко рыжие усы, я дернул в коридор, где заметил лифт. Бахилы нацепил уже за углом и успел заскочить в открывшиеся двери вместе со странной парочкой – теткой в пятнистой шубе под леопарда и парнем с ирокезом и в гриндерсах. Порядком поплутав по этажам, я наконец добрался до нужной палаты. И обнаружил возле двери... тебя, терпеливо подпирающего стенку. - Ты меня преследуешь? – Усмехнулся ты невесело, отлепляясь от своей опоры и делая шаг навстречу. - Да у вас мания, больной, - хмыкнул я в тон, а потом добавил нормальным голосом, кивая на твои бахилы. – А чего ты тут шуршишь? - К Сашке только родителей пускают, - вздохнул ты. – И то на десять минут. У него мать сейчас. Вот... надеюсь хоть у нее узнать, как он. - Тогда я тоже буду надеяться, - решил я и прислонился к стенке напротив. Интуиция подсказывала, что маман Сахи навряд ли обрадуется при виде меня. Но ведь с тобой же она разговаривала. Может, и со мной поговорит? Мы оба вроде как друзья ее сына. Ну, допустим, бывшие. Но других на настоящий момент у него, кажется, не наблюдается. Кстати, о дружбе... Я подождал, пока мимо проскрипела резиновыми тапочками медсестра, неодобрительно смерившая меня взглядом и пославшая тебе улыбку бывалой совратительницы – чо за несправедливость? – и спросил: - Слышь, Мэтт, раз уж мы оба тут оказались... Может, расскажешь наконец, откуда ты знаешь Сашку? Ты отвел глаза в сторону и уставился на плакат с правилами для посетителей, будто мог прочесть там рекомендации как раз на такой случай. - Расскажу. Только не здесь. Не сейчас. Мне все еще трудно об этом... «Труднее, чем было говорить о брате?» - подумал я, но, конечно, ничего такого не сказал. В конце концов, тогда, в ДК, у тебя просто крышу сорвало от выходки твоего папочки, ты себя уже не контролировал. Теперь все по-другому. Теперь ты делаешь сознательный выбор. И тут меня посетила странная мысль, скользкая, как лягушачья кожа, и такая же холодная: «А может, ты ждешь, пока Сахи не станет? Чтобы никто уже не мог опровергнуть твои слова? Или упрекнуть тебя в том, что ты раскрываешь чужие тайны?» Я тряхнул головой, представляя, что забрасываю лягушку далеко-далеко в тот мутный пруд, из которого она выползла. - Ладно. Я подожду. – Вот что я сказал вслух. Тут дверь палаты открылась, и я увидел Сашкину мать – вполоборота, в накинутом на плечи белом халате. Она смотрела на громоздкую кровать на колесиках, часть которой виднелась в дверном проеме, и путаницу трубок и проводов, уходившую под белую простыню, - под ней угадывались очертания хрупкого тела. Потом тетя Люда, как я привык ее называть, повернулась ко мне, отсекая видение потустороннего мира, и не знаю, что меня больше поразило: понимание того, что оболочка в паутине пластиковых трубок – это Сашка, или ее лицо, желтое и оплывшее, как у старухи, с глазами, глубоко ушедшими в череп, словно они пытались спрятаться там от боли. - Как он? – Ты подошел к женщине, заботливо взял ее под локоть. Но она уже видела меня, и почерневшие от горя глаза вспыхнули жадной ненавистью. - Ты?! – Прошипела она. – Как ты посмел прийти сюда? Кто тебя пустил?! Кто?! Да, блин, по ходу, все еще хуже, чем я думал. - Я просто хотел узнать, как Саша, - объяснил я как можно спокойнее. – И кстати, здравствуйте. - Как Саша? – Мать Хилова расхохоталась хрипло, словно ворона на кладбище раскаркалась, а потом пошла на меня, выплевывая криво подкрашенными губами. – Огорчен, что ты его не убил? Что и в этот раз у тебя не вышло? Тебе мало, что ты морально моего сына уничтожил, теперь ходишь, его смерти ждешь?! Я пятился от этой сумасшедшей, пока не уперся спиной в стену. Где-то за ее плечами поблескивали тревожно твои очки: кажется, ты пытался успокоить «Людмилу Ивановну», уже готовую вцепиться длинными когтями мне в рожу, - безуспешно. - Это все из-за тебя! – Выла Сашкина мать, тряся меня за ворот капюшонки, пока слезы рисовали черные дорожки на ее щеках. – Такой хороший мальчик был, такой мальчик... А ты ему всю жизнь поломал, сволочь! Всю! Наконец тебе удалось обхватить женщину сзади. Я вывернулся из ее хватки и дернул прочь по коридору, только бахилы зашуршали. Вслед мне летели ее проклятия – я слышал их, пока не заскочил в лифт. Вот, бля, почему я Сашку в первый раз даже не пытался навещать. Знал, что на его мамку нарвусь – мало не покажется. Хотя и тогда виноват я был не больше, чем сейчас. Просто Сахины родаки почему-то выбрали меня на роль козла отпущения, и твердо придерживались своего убеждения, что бы там ни говорили факты. И дело не улучшало то, что отчасти я и сам чувствовал себя виноватым: потому что не доглядел, не помог, не поддержал. В общем, так я и не узнал ничего про Сашку. Хотя то, что я успел увидеть из коридора, здорово меня напугало. По ходу, мои мысли о курином супчике были слишком оптимистичными. Скорее всего, в беднягу Сахи закачивают физраствор, и самому есть ему светит еще очень не скоро. Блин, придется дождаться, когда ты там успокоишь разъяренную маман и окажешься от нее на безопасном расстоянии, а потом позвонить. Как всегда, когда я был в растрепанных чувствах, жутко потянуло курить. Мне удалось стрельнуть сижку у мужика в бобровой шапке – такой огромной, что из под нее едва выглядывал мясистый, испещренный черными точками нос. Я жадно затянулся, бормоча благодарность своему спасителю, а тот кивнул на мои ноги: - Парень, ты ничего не забыл? Ага, ну да. Если бы не бобр, так бы я и поплыл дальше в синих бахилах. Хотя, может, и стоило бы их оставить – носки бы не промокли от этой слякоти. Как же я все-таки ненавижу оттепель! Домой я тащился пешком - автобусы для богатых. А когда наконец совершенно задрогший ввалился в тепло, зазвонил телефон в коридоре. Оказалось, это Капитонова. - Помнишь наш уговор? – Пропела она в трубку голосом звезды сериалов для гламурных тянок. - Угу, - буркнул я, стаскивая раскисшие кеды вместе с носками. - А что ты наденешь на праздник? - А это важно? – Моя память открыла дверцы воображаемого шкафа с моим шмотом, и тут же резко их захлопнула, вероятно, придя в ужас от увиденного. - Конечно, важно! – Глубина обиды в голосе Капитоновой достигла отметки в пять километров ниже уровня моря. – Ты же должен соответствовать. Интересно, чему? - Слушай, у тебя белая рубашка есть? – Спросила Катька более деловым тоном. - Кажется, была где-то, - я подумал о первом сентября и линейке. - Так-так. А черные джинсы? Я поскреб башку. - Вроде были, но там дыра на коленке и карман, кажется, оторван. - Болт на карман, - Капитонова чуть не подпрыгивала на том конце линии от радостного предвкушения. – В общем, надень черные штаны и белую рубашку на выпуск. Обещаешь? Я тяжело вздохнул, прикидывая, сколько времени придется потратить на раскопки и, возможно, глажку рубашки – если я ее вообще найду. - А можно мне тогда стих не читать? - Новый, - Капитонова засопела в телефон, - ну что ты, как ребенок? Знаешь же, что это уже вне моей юрисдикции. Бля, по ходу, Капа в последнее время слишком тесно общалась со своим батей. Повесив трубку, я мрачно потащился к шкафу со шмотками – он у нас с Мартыхой был один на двоих. Кстати, а где... - Мам, а мелкая где? Гуляет? Ни ответа, ни привета. По ходу, я тут один. Мать пошла в магазин и взяла Мартышку с собой? Или поволокла ее куда-то еще? Я быстро набрал мамку с домашнего. Ответила она только с четвертого раза. - Ты где? Марта с собой? – Оборвал я недовольное «чего названиваешь?». - Она с отцом. Я подумал, что ослышался, - голос матери исчезал за шумом застолья и буханьем музыки. Но с грехом пополам мне удалось от нее добиться, что отец заходил к нам после работы, забрал Мартышку «погулять» и оставил мне пакет – на письменном столе. Надо ли говорить, что все это мне очень не понравилось. Я метнулся в комнату и распотрошил засунутую в мешок длинную коробку, которую сразу не заметил. В ней оказалась зимняя куртка моего размера – не «аляска», но тоже теплая, темно-синяя и с белым воротником под овчину, который можно было поднять и застегнуть. Это что, взятка? Я снова поскакал к телефону и позвонил отцу. Сомневался, что он возьмет трубку, но я ошибся. - Дай мне Мартышку, - попросил я, не горя желанием с ним общаться. - А мы идем в кино. Про тайны домашних животных, - радостно и очень громко сообщила мне сестра. – Жалко, тебя не было, когда папа пришел, а то бы мы и тебя взяли. А ты видел подарок, который он тебе принес? А ты знаешь, что я сейчас ем? А... Мне все стало ясно. Я попросил Мартышку передать телефон отцу. - Когда ты ее приведешь? – Спросил я, сдерживая глухую ярость, от которой укорачивалось дыхание. – В восемь? Да, я буду дома. Нет, плевать на праздник. Когда ты придешь в следующий раз? «Может быть в среду» или «точно в среду»? Ах, зависит от загруженности на работе... Знаешь что? Мартышка тебе не кукла – захотел – поиграл, захотел – бросил. Она живой человек, понял? Хуже. Она ребенок. И только-только начала привыкать к жизни без отца. И вот ты вдруг сваливаешься нам на голову, разыгрываешь доброго волшебника – на час, а потом снова сгинешь неизвестно насколько, и что мне тогда делать? Как ей объяснить, почему вчера она была папе нужна, а сегодня уже нет? Ах, так не будет... Интересно, почему я тебе не верю?! Попробуй догадаться, у тебя одна попытка! Я не дослушал, что он там бубнил, прикрывая рот ладонью, и грохнул трубку на базу. Потом еще полчаса в бешенстве метался по квартире, думая о том, почему мне пришлось высказывать отцу все то, что должна была сказать мать, и о том, за сколько она продала ему Мартышку. Я хватался то за мятую рубашку, которую все-таки выгреб из шкафа, то за утюг, то за телефон, то за плед на кровати, под которым пытался обнаружить чистые носки. В итоге рубашку так и не погладил, зато прожег дыру в простыне, которую мамка клала на гладильную доску. Носков чистых, недырявых и парных тоже не нашел, и напялил разные: один белый, второй розовый, потому что на него полиняло что-то Мартыхино. В довершение всего единственные выходные ботинки оказались мне малы, но пришлось все же втиснуться в них, поджав пальцы – с кед, перемесивших сегодня километры слякоти, просто капало. Над новой курткой я серьезно задумался. Ветровка вся промокла от той жидкой овсянки, что сегодня падала с неба, а мне сегодня вроде как еще на сцену лезть. «Ладно, - решил я наконец. – Если одену куртку один раз – не переломлюсь. Ярлыки ведь можно и не срезать, тогда ее обратно примут. Главное только не измазаться ничем». «Валентин» начинался в шесть, но я, конечно, опоздал. Из актового зала уже гремела музыка, разноцветные вспышки освещали стену коридора напротив входа. По стенкам лепились парочки и группки старшеклассников, над головами которых реяли алые шары в форме сердечек. Только тут я сообразил, что так и не позвонил тебе насчет Сахи. Я нащупал в боковом кармане штанов шпору с текстом стихотворения, одернул мятую рубашку и похромал искать тебя и Капитонову.