4.
9 июля 2016 г., 20:48
«Все войны это одна и та же война» (All wars are the same war). Ричард Сайкен, «Detail of the fire» из сборника «War of the foxes»
Интерлюдия
Мы не теряем надежду за одну ночь. Конечно, легче выделить какое-то основное событие, самое значимое. Именно то, вспомнив которое, вы потом скажите: «И вот тогда все изменилось». Людям нравятся истории. Им нравится знать, что у всего есть начало, середина и конец, строго упорядоченные в жестоко правдивый рассказ. Вот только реальность не так четка. Конечно, немного позже вы будете менять свою собственную историю, корректировать ее, чтобы она имела смысл для вас и других людей. Вы будете указывать на какие-то моменты и говорить: «Здесь». Вы почувствуете в этом некое удовлетворение, в способности обуздать хаос - некоторые даже запишут это на бумаге. Я родился, я жил, я умер. Вот так все случилось. Вот она, прекрасная цепочка фактов, посмотрите, как удачно они сочетаются. Причина и следствие, причина и следствие. Но все происходит не так. Чаще всего, вы не видите, как происходит большая часть вещей. Это правда жизни и Истории. Вы продолжаете жить своей жизнью, с вами случаются какие-то вещи, вы случаетесь с ними и вы не задумываетесь об этом так уж сильно, потому что и без того дел хватает. А однажды вы просыпаетесь – по крайней мере, вам кажется, что вы просыпаетесь, будто все это время вы были в полудреме и реальность только начала осыпаться на вас – и спрашиваете себя, как все привело к этому? Как я здесь оказался? Вот когда вы начинаете выделять важные моменты. Вот когда вы начинаете пытаться объяснить вещи. Начало, середина, конец. Настоящий вопрос состоит вот в чем: тогда как это происходит? - Так же, как вырастет трава. Вы этого не видите, не обращаете внимания, пока однажды не наступает весна. Трава становится высокой, она щекочем вам лодыжки, пока вы босиком по ней идете и удивляетесь – как это я не увидел, как она росла? Однажды, вы решаете пойти на войну. Это не очень отличается от любого другого дня просто потому, что есть десятки причин, заставивших вас принять это решение. Нельзя сказать, что оно легкое, но в этом есть смысл, в более широком контексте. Это не что-то из ряда вон выходящее - вы все равно чувствуете себя так, будто всю жизнь только то и делали, что сражались, поэтому и говорите себе – а почему нет? Почему бы не сразиться в настоящей войне? (Вы знаете, что реальная и метафорическая война это не одно и то же, но все равно это делаете). Представим, что это милое весеннее утро. Вы устали, но, с другой стороны, вы всегда себя так чувствуете. Будто несколько лет вы только это и чувствуете – усталость. А потом вы видите постер, такой новенький и блестящий. Обычно вы не из тех, кто поверит в такого рода вещи - борьба за свою страну, честь, жертва собой, - но в этот период вашей жизни, вы видите в этом смысл. Может быть, вам стоит подумать об этом чуточку больше. Как, однажды, в решении пойти на войну вдруг появился смысл. Но вы этого не делаете, вы лишь видите постер и думаете – почему нет? Что я теряю? Это не тот момент, где вы теряете надежду, потому что, какой тогда в этом смысл, если вы еще не начали это делать? Это лишь один из тех моментов, которые потом, немного позже, станут более отчетливыми. Вы вспомните о них и подумаете – это было оно? Нет. Потому что вот она, правда: годами позже, вы будете переставлять вещи и моменты в аккуратную историю. И чтобы у нее был смысл, чтобы она была увлекательной и чтобы люди послушали и поняли, через что вы прошли, вы скажите эти слова: «В этот момент я подумал, что потерял надежду». Вы подумали. Но не потеряли. Вот вам, правда: вы никогда не теряли надежду по-настоящему. Временами вам казалось, что так и есть. Будто с вами больше никогда не случится чего-то хорошего, будто, каким-то образом, вы сожгли всю долю хороших вещей, предназначенных вам изначально. Но это не так. Вот почему, когда однажды ночью, вы думаете о том, что могли бы вернуться назад во времени и не взять за руку парня, в которого влюблены, в конечном счете, вы извиняетесь перед ним и, что есть силы, сжимаете в своих руках. Долгое время вы будете считать этот момент переломным. Вот только тогда вы еще не знали, что это было лишь началом.---
Утром после второго взрыва Луи просыпается от холодящего кровь кошмара, он хватает ртом воздух, не в состоянии дышать. Смутно, но он слышит Гарри рядом, спрашивающего «Ты в порядке? Ты в порядке, Луи? Луи, ты в порядке?», но не может выдавить из себя и слова. Остатки сна все еще сотрясают его не до конца проснувшееся сознание, голос продолжает говорить о решающих моментах и рассказах, а его младшая версия смотрит на блестящий постер, думая: «Я пойду добровольцем», и на какой-то момент всего становится слишком много. - Пожалуйста, Гарри, пожалуйста, оставь меня, - говорит Луи. Он не имеет в виду ничего плохого, ему всего-навсего нужна тишина, чтобы вернуться в реальность, но краем сознания он видит боль на лице Гарри, когда тот шепчет «ладно» и выходит из комнаты. Луи извинится, но позже. Сейчас ему нужно дышать. Он закрывает глаза и делает глубокий вдох-выдох, позволяя своему телу и сознанию успокоиться. С тех пор как он начал делить кровать с Гарри, ни один кошмар не пугал его так сильно, и ему хочется верить в то, что это всего лишь последствия второй атаки. Он не хорош в этом. В установке взрывчатых веществ и уничтожении правительства. И он спрашивает себя, почему вообще думал, что у него может получиться. Что за отчаянье, в свое время, привело его к мысли о том, что это может быть хорошей идеей. Он встает с кровати и пролетает через гостиную максимально незаметно, находя Гарри на кухне. Он чувствует, что Стайлс слышал, как он вошел, но все равно не оборачивается, чтобы поприветствовать его, как делает это обычно. Ладно, думает Луи. Достаточно справедливо. - Мне очень жаль, - пытается начать шатен. – Я проснулся из-за кошмара, и мне нужно было побыть одному, чтобы придти в себя. Я не хотел пугать тебя. Тело младшего парня расслабляется напротив столешницы, и Луи надеется, что это от облегчения. Гарри оборачивается и говорит: - Прости, что я так среагировал. - Все в порядке. И Томлинсон думает, что сейчас они закроют эту тему, но тот снова начинает говорить: - Я знаю, что прошло не так уж много времени и я вроде как ворвался в ваши жизни, но ты мне нравишься. В смысле, я надеюсь, мы на самом деле друзья? Луи чувствует, как его сердце ёкает в груди, когда отвечает: - Да. Конечно, мы друзья. - Так вот, - Стайлс хмурится. – Мы друзья и это много для меня значит. Я знаю, что мы не говорили об этом много, но думаю, что я был очень одиноким, пока не встретил вас, ребята. У меня, конечно, были мои покупатели, но на этом все. Поэтому, когда ты проснулся этим утром и не мог даже взглянуть на меня, а потом все-таки посмотрел и выглядел так, будто я пугаю тебя…это было больно. Я знаю, что ты не хотел, - быстро добавляет он, - но это то, что я почувствовал. Он опирается на плиту, пока мягкий свет раннего утра проникает сквозь окно, освящая комнату. Если не считать Найла и Лима, которые перемещаются в гостиной, в квартире умиротворяюще тихо, пока мерцающие лучи солнца танцуют на лице Гарри. Он что-то очень особенное, думает Луи. - Я рад, что ты с нами, - это то, что он говорит. Он мог бы сказать много других вещей. Я рад, что ты тот, кто лежит рядом со мной по ночам, когда мы уже не разговариваем, но все еще не можем уснуть; когда единственная вещь, которая позволяет мне заставить себя закрыть глаза и уснуть, это осознание того, что когда я проснусь, ты будешь здесь. Из-за этого сама идея просыпаться по утрам кажется не такой страшной. Раньше я не думал, что одинок, потому что у меня были парни, но теперь, когда я знаю тебя, мне кажется, что все до твоего появления было черно-белым, в то время как ты – яркие цвета и мягкий свет. Если бы прямо сейчас ты сказал мне, что больше не можешь делать это, что ты хочешь сдаться, я не уверен, что смог бы продолжать без тебя. Эти мысли страшные, они пугают его, но Луи никогда не был одним из тех, кто врет себе. Поэтому он позволяет им блуждать по его сознанию, проникать в вены, как правда, которую ты не можешь отрицать, и думает, что, ладно. Он не до конца уверен, что они значат, но точно не будет пытаться от них избавиться. - Давай, - наконец говорит он, - пошли завтракать. Когда они заходят в гостиную, Лиам говорит: - Ну, парни. В этот раз мы попали в новости. Все катится по наклонной с этого момента.---
Теперь, когда они попали в новости и все, что они сделали, может видеть и обсуждать вся страна – по крайней мере те, у кого еще есть возможность смотреть телевизор, - им ничего не остается кроме как ждать пока группа побольше свяжется с ними. Зейн использует свои связи на черном рынке, чтобы замолвить словечко о том, что за взрыв несет ответственность повстанческая группа из Лондона, и вот когда начинается одно сплошное ожидание. Дни проходят в дымке долгих и беспокойных часов, которые каким-то образом смешиваются воедино. Лиам продолжает ходить на работу, пока Луи и остальные парни пытаются составить план своих дальнейший действий на тот случай, если им снова не повезет, но в основном это какие-то случайные идеи, высказанные тут и там. Чтобы избежать давящей атмосферы, которая, кажется, захватила всю квартиру, Луи и Гарри ходят на детскую площадку. Никто из них не любит ждать, вот в чем дело. Они не поэтому были выбраны для этой миссии. В один из таких жарких летних дней они валяются в парке. Изначально они пытались поиграть в футбол, но жара настолько невыносима, что пришлось отказаться от этой затеи сразу же. Вместо этого они уселись под вишневым деревом, купаясь в той тени, что от него исходит. Вишня давно отцвела, но Луи нравится представлять, что он все еще может слышать ее аромат, что-то сладкое и нежное, прямо как надежда. Голова Гарри располагается у него на животе, пока шатен лениво перебирает его кудрявые пряди волос пальцами. Это стало своего рода привычкой. Они разговаривают тихо, будто боятся, что их могут услышать. Находясь так близко друг к другу под теплым летним солнцем, Луи кажется, что между ними что-то меняется. Что-то, что до этого оставалось невысказанным, не принятым, без ответа. Идея того, что, может быть, они могли бы попытаться. Что это не было бы таким уж сумасшествием. Есть что-то в том, как Гарри смотрит на него, а он – на Гарри. Будто, каким-то необъяснимым образом, они могли бы спасти друг друга. Но ничего не происходит. Это чувство остается между ними, затягивается, будто легкий летний бриз. Что-то, за чем они не осмеливаются потянуться, боясь все испортить. Может быть, сегодня, думает Луи. Когда дело касается их двоих, все кажется намного проще ночью. Они остаются на местах, не двигаясь, так далеки от реального мира, как это вообще возможно. Луи закрывает глаза. Может быть, сегодня.---
- Они вышли на связь. И это как холодный душ. Луи еще не успел отойти от проведенного дня с Гарри, от мыслей о том, к чему их чувства могу привести, если он ничего не испортит, от мыслей о будущем, возможно, не таком ярком и радужном, но, по крайней мере, приемлемом, когда то, что говорит Лиам, рушит буквально все. И он вообще не должен удивляться, правда, потому что это и было целью взрыва. Это значит, что у них получилось, но он не может избавиться от чувства страха, узлом поселившегося у него в желудке так прочно, будто оно никогда и не уходило. - Кто «они»? – спрашивает шатен. Его голос звучит каким-то отстраненным, далеким даже для него самого. - Ну, нам не дали никаких имен, что очевидно, но они хотят организовать встречу на следующей неделе, чтобы проверить…совпадают ли наши интересны настолько, чтобы придти к понимаю. - Лиам… - Мы ждали вашего возвращения, чтобы проголосовать за это и передать посреднику наш ответ, если мы согласны на встречу, - Лиам говорит кратно, почти властно, будто знает, что Луи будет возражать, но пытается сократить количество разговоров к минимуму. Луи должен сказать «да». Он должен сказать, что это нормально, что он поддерживает это, потому что, да, в конце концов, это и было их миссией – вступить в контакт с местной группой мятежников. Но говорит он совсем другое: - Это плохая идея. Лиам выпускает раздраженный вздох. - Я думал, мы уже обсудили это? Это то, что мы должны сделать, Луи. Это наша цель. - Я знаю, - отвечает Томлинсон, - но я все еще думаю, что это плохая идея. - Назови мне хотя бы одну достойную причину, и я тебя выслушаю. - Я… Луи не может, вот в чем дело. Он не может назвать Пейну хорошую причину помимо того, что все его внутренности кричат о том, что это неправильно, это все неправильно. Есть другие способы, другие пути, и если они присоединятся к другой группе, то больше не смогут поступать по-своему. Они переступают опасную черту, и Луи знает это. Он не такой как Зейн или Гарри, он не читал книги о морали и этике, но он не настолько глуп, чтобы игнорировать тот факт, что в такие времена, как эти, есть границы, которые ты можешь переступить и остаться собой, выходя сухим из воды, а есть те, переступив которые это сделать уже нереально. Фактически, присоединиться к другой группе не значит пересечь черту, но так они будут во власти людей, которые рано или поздно попросят их сделать это. Он не успевает сформулировать эти мысли во что-то связное, когда Лиам говорит: - Я так и думал. Послушай, ты знаешь, что я доверяю тебе и твоим предчувствиям, но сейчас я прошу тебя довериться мне. Других путей нет, Луи. И это ложь, конечно же. Всегда есть другие варианты и если бы Луи отошел от шока достаточно быстро, то сказал бы об этом Пейну, но он не может. - Это плохая идея, - почти беззвучно повторяет он. - Все решено, - Лиам подводит итог. Луи хочет кричать, но молчит. Вместо этого, он убегает.---
Гарри находит его на крыше. Солнце садится за горизонт, окрашивая небо в золотые и розовые оттенки. Закат по-настоящему прекрасный и почему-то кажется Луи прощанием. - Ты в порядке? – спрашивает кудрявый, присаживаясь рядом с ним. – Прости… - сразу же добавляет он, - очевидно, что ты не в порядке, но я… Тот лишь пожимает плечами. Нет смысла говорить Гарри, что он не в порядке, потому что они оба знают это. Стайлс тоже не в порядке. Никто из них. Дело в том, он не уверен, откуда лучше начать, если скажет «Нет, я не в порядке». Где «в порядке» начало медленно превращаться в «не в порядке», потом – в поход на войну, а закончилось вот так? Как все закончилось здесь, на крыше чужого города, как бы сильно он не пытался сделать его своим? Как все закончилось мыслями о том, что совсем скоро все снова изменится, и чувством тошноты от четкой уверенности, что эти перемены к худшему? Может быть, он все принимает слишком близко к сердцу – можно подумать, это первый раз. Может быть, нет ничего плохого в том, что они присоединятся к другой группе. Луи знает, что у него есть проблемы, также как и то, что они – важная часть того, что привело его сюда и почему он так не хочет отпускать тот мир, что они для себя создали. Но это не значит, что ему должно это нравиться. - Так что ты собираешься делать? – спрашивает младший парень. - Пойду за Лиамом, полагаю. Что еще мне делать. Несколько минут Гарри молчит, после чего все-таки решается сказать: - Знаешь, если бы ты захотел…остановиться. Или просто не делать этого, я бы поддержал тебя. Я останусь с тобой не зависимо от того, что ты выберешь. Сердце Томлинсона разбивается. - В смысле. Я люблю вас, ребята, правда люблю. И да, есть причина, почему я остался здесь после Выборов и почему я не хотел работать на правительство. Но сейчас все так по-другому и ты – самый важный человек в моей жизни, - он легко усмехается. – Я не достаточно хорошо говорю это, прости. Я хочу сказать, что я с тобой. В первую очередь. Для меня, мы вместе во всем этом. И если ты больше не хочешь здесь быть, тогда я тоже. Сердце Луи разбивается чуточку больше. - Помнишь утро после атаки? Когда мне приснился кошмар, и ты злился на меня? - Помню. - Я помню тебя, стоящего на кухне. И даже несмотря на то, что мне приснился жуткий сон и я причинил тебе боль, то утро было настолько ярким, а свет – мягким, что в тот момент, я помню, как подумал, что если бы он сказал мне, что больше не может, я бы пошел за ним. Долгое время Стайлс молчит. А потом: - Ты никогда не рассказывал мне, знаешь. О чем был тот сон. Что такое ужасное тебе приснилось, что ты даже взглянуть на меня не мог. - Это было…странно. Но, с другой стороны, думаю, все кошмары такие. Я был в комнате, очень белой и пустой комнате. Она была заперта, но вокруг меня не было стен. Я просто знал, что не смогу убежать, потому что выхода нет. А потом был этот голос? Он читал лекцию по истории или философии, я не уверен. Следующее, что я помню - ощущение травы на лодыжках и как увидел постер, где набирали добровольцев как в прошлом году, и я просто проснулся. Знаю, сейчас это не звучит так уж страшно. - Думаю, кошмары никогда не кажутся по-настоящему страшными, когда ты пытаешься передать их словами. То, как они заставляют тебя чувствовать себя – вот, что страшно. - Правильно. Я никогда не рассказывал тебе, почему решил приехать сюда, да? - Нет, - отвечает Гарри. - У меня был не самый простой камин аут, - начинает Луи, - в смысле, он был нормальным. Моя семья ничего не имела против этого, как и я сам - меня никогда это не заботило, знаешь. Что есть, то есть. Но Донкастер – городок маленький и не самый восприимчивый, я знал, что будет, если я раскроюсь там. Поэтому я этого и не сделал, но и не врал, честно говоря. Я бы сказал правду тому, кто спросил. - Поэтому ты набил треугольник на лодыжке? - Да. Дело в том, что это не о тех, кто спросил. А о тех, кто этого не сделал. Не потому что они не знали, я уверен, что это не так, но до тех пор, пока у них не было своего рода подтверждения от меня, они могли это игнорировать. Я все еще мог им нравиться. - Звучит так, будто они настоящие уроды. Луи смеется. - Да, так и было. Поэтому…Донкастер был проигранной битвой, понимаешь? Будто я не мог выиграть, что бы ни делал и как бы ни пытался, - на его лице растягивается слабая улыбка. – А я не люблю проигрывать. В любом случае, этот груз давил на меня долгое время. Идея того, что мне нужно выиграть, каким-то образом. И когда я увидел постер, я подумал, а почему нет? Почему бы не сразиться в настоящей войне? Думаю, поэтому я здесь. - Потому что ты хочешь выиграть? - Потому что хочу выиграть. - Но не любой ценой? - Нет, так никогда не должно было быть. Что, наверное, глупо с моей стороны, но я не знаю. Я не представлял это вот так. Говоря это, он имеет в виду бессонные ночи, застывший в жилах постоянный страх, подавляющее истощение и усталость. Говоря это, он также имеет в виду Гарри. Он никогда и представить себе не мог, что у него будет Гарри. Но вот он, здесь. - Так, - говорит кудрявый, - мы остаемся и не становимся беглецами, которые живут ради дешевой еды в отелях и виски? - Нет, - Луи выпускает смешок, - думаю, нет. Гарри берет его за руку и заставляет посмотреть ему в глаза. - Я бы стал, знаешь. Стал беглецом вместе с тобой. Луи улыбается и единственная вещь, что вылетает из его рта, это: «Я рад». Он правда рад.---
Они возвращаются в квартиру. Томлинсон не извиняется перед Лиамом, но кивает ему, что кажется своего рода капитуляцией. Он все еще думает, что это плохая идея. Но считает, что это ничего, пока Гарри рядом с ним.---
Они встречаются с членами группы в заброшенном ресторане в полночь, и все кажется излишне драматичным, даже для Луи. Но все же. Они пятеро сидят на скамейке, лицом к незнакомцам. Впереди них стоят две самые обычные на вид женщины. И Луи не должен удивляться, он и не ждал, что они будут носить какую-то специально сшитую для них одежду, показывающую, к какой группе они принадлежат, но он удивлен. Немножко. Или, скорее, обеспокоенный. Ему интересно, проходил ли он мимо них на улице в один из тех редких вылазок в город среди белого дня. Проходил ли он мимо других людей, которые выглядят так же непримечательно, даже не догадываясь, что у них один и тот же враг. - Так вы из Англии? – спрашивает одна из женщин. Они так и не потрудились представить себя. - Так и есть, - подает голос Лиам. – Нас отобрало британское правительство. Нашей целью было придти сюда и выйти на связь с местной группой сопротивления любыми возможными способами. - Что-то еще, что нам нужно знать? - Есть такое, - Пейн передает ей лист бумаги. Луи не знает, что там написано, нельзя сказать, что ему вообще интересно. Это как смотреть фильм. Вы не связаны с персонажами, но все равно за них переживаете, хотите наорать на них, сказать им лучше стараться. Шатен и подумать не мог, что когда-нибудь окажется одновременно и зрителем, и персонажем. В своей собственной жизни. Две женщины внимательно изучают переданные им документы, прежде чем повернуться друг к другу и кивнуть. - Если вы действительно собираетесь к нам присоединиться, - подает голос вторая женщина, - вам придется делать некоторые вещи по-другому. Вы пройдете базовое обучение. Вас могут разделить. Это не шутка или что-то, что можно делать ради развлечения, ожидая, пока появится возможность вернуться в свою страну. Вы должны относиться ко всему серьезно. Если вы с нами, вы с нами до конца. Что бы ни случилось. Я ясно выражаюсь? - Да, - подтверждает Лиам. – Мы полностью все понимаем, мы здесь, чтобы помочь. Такова наша миссия. Луи тошнит. - Хорошо. Тогда, добро пожаловать на борт? Мы пришлем вам детали насчет переезда к нам в штаб. И все. Готово. Вот так быстро. Все, что они успели между собой построить, осталось или совсем скоро останется в прошлом. Луи думает о квартире, которую он совсем недавно начал считать домом. Он думает о парнях и о том, как сильно их любит. Он думает о чувстве единства, что чувствовал, находясь рядом с ними, снова и снова. Ранние утра на кухне, поздние вечера у костра. Не такую войну он себе представлял. Но ему придется в ней сражаться.---
- Думаешь, они правда разделят нас? – спрашивает Гарри позже той ночью, когда они уже лежат в постели. Они обнимаются, спина Гарри тесно прижата к груди шатена, в то время как пальцы Томлинсона вырисовывают непонятные узоры на ребрах младшего парня. Голова Луи так близко к чужой шее, что тот с легкостью мог бы оставить на коже Стайлса поцелуй, но он этого не делает. Вместо этого, Луи отвечает: - Да. Это разумно, разве нет? Они не могут доверять нам, пока что. Если они будут держать нас вместе, мы всегда будем угрозой. Чем-то чужим. Но если они нас разделят, нам придется смешаться в толпе, гармонировать с ней. По крайней мере, попытаться. - Я не хочу быть отдельно от тебя. - Ты и не будешь, - уверяет его шатен. – Нет, если в моих силах с этим что-то сделать. - Ты не можешь так просто говорить это, Лу. - Могу, на самом деле. - Ладно, - Гарри выдыхает, - ладно. Какое-то время они не разговаривают. - Лу? - нарушает тишину Стайлс. – Если нас разделят… - Не разделят. - Но если. Я хочу, чтобы ты знал, что месяцы, проведенный здесь с вами, парни…особенно с тобой, были действительно счастливыми. Я знаю, что это плохо и не может быть ничего счастливого при подобных обстоятельствах, но. Думаю, я правда был. Счастлив. Поэтому, спасибо. Я тоже был счастлив, думает Луи. Все так неправильно и он не должен чувствовать себя так, будто весь мир рушится под его ногами. Потому что ни эта квартира, ни даже Гарри никогда не должны были быть чем-то, что останется навсегда. Они никогда не должны были быть его. Но на какой-то момент, Луи начал думать, что они были. - Я тоже был счастлив, - наконец шепчет шатен. Он не знает, слышал ли его Гарри. Да это и не важно. Не сейчас, когда всему конец.---
Они покидают квартиру в понедельник утром. Ночью перед отъездом Гарри и Луи крепко держат друг друга в своих руках. Они не разговаривают о том, что может случиться. Они не говорят и о том, как все изменилось с их первой встречи, с той самой ночи. Они не произносят ни слова. Это одна из тех ночей, когда кажется, что что бы ты не сказал, все будет лишним, пустым даже до того, как ты успеешь сформулировать свои мысли в предложение. Луи в последний раз смотрит на пустую квартиру и думает, мы больше никогда сюда не вернемся. Что бы мы ни сделали, кем бы мы не стали, мы никогда сюда не вернемся. Гарри стоит рядом с ним, ничего не говорит, но он рядом. Шатен смотрит на него и говорит: - Я готов. - Тогда пошли, - отвечает Стайлс.---
Никто не пишет историю, нет. Или, может быть, это делает каждый. История – это не линейная прогрессия аккуратно упорядоченных фактов. Она грязная, кровавая. Слишком много было забыто, слишком много утеряно. Ты работаешь с тем, что у тебя есть, но этого всегда недостаточно. Ты – часть истории, а она часть тебя. Годами позже ты попытаешься сложить все в один рассказ, попытаешься найти в нем смысл. Ты захочешь, чтобы люди поняли, вот в чем дело. Ты захочешь, чтобы они выслушали тебя и подумали – так вот как это было, вот что ты пережил, вот почему это было так ужасно. Но когда ты начинаешь говорить о ней, ты упускаешь какие-то вещи, теряешь их. Ты не рассказываешь им о кошмарах. Ты не говоришь о бессонных ночах, проведенных рядом с парнем, которого ты едва знал, но уже считал своим домом. Ты рассказываешь о хороших вещах, впечатляющих – взрывы, нападения, возможно, еще и добавляешь, каким героем ты был. Но ты не был. Части, которые ты оставляешь себе – вот, что важно. Ты говоришь себе, что людям это будет не интересно, но это ложь и ты знаешь об этом. Истории, как эта, созданы из мужества, сражений и света. И ты не можешь рассказать им о темных уголках своего сознания, о временах, когда ты был так близок к тому, чтобы сдаться, о временах, когда засыпал со слезами на глазах. Поэтому ты лжешь и надеешься, что они это проглотят. Поверят. Будто это и тебя заставит верить во что-то. Но нет, и еще раз нет. Ведь правда победы в том, что не имеет значения, говоришь ли ты правду, если больше некого слушать.
