V. «Цунами». 2-6 ноября 2001 года
3 июля 2016 г., 23:34
Из маленькой квартирки на окраине Амстердама открывался вид на булочную и детскую площадку.
Солдат отрешенно наблюдал за тем, как Ванда раскачивает детские качели, а Стивен весело смеется и болтает ножками в воздухе, заставляя ее улыбаться. Отсюда, из квартиры, не слышно было звуков – все они сливались в один сплошной шум улицы, – но мужчина мог прекрасно видеть радость.
Недавно он открыл в себе нелюбовь к горькому кофе, потому бросает сразу четыре кубика в чашку и неспешно размешивает их, когда Максимофф берет ребенка на руки и, прощаясь с двумя женщинами, чьи дети также играли на площадке, идет домой. На часах – час дня, время обеда. Подходя к дому, она привычно поднимает глаза на окно и, указывая на него, что-то говорит Стиву.
Ванда Максимофф не знает о том, что Солдат умеет читать по губам, и сейчас он отчетливо разбирает фразу «смотри, там папа».
* * *
– Ты уверен? – девушка хмуро рассматривает маленький блокнот, от корки до корки исписанный угловатым почерком агента. В блокноте – инструкции о том, как выживать: какие машины лучше выбирать и где оставлять их, как легко обмануть банкомат и подобрать пин-код к кредитной карте, адреса множества аферистов, подделывающих документы, даже схема сборки-разборки и чистки Глока. Всем этим они жили почти год, многое Ванда успела освоить, но Солдат, видимо, решил изложить на бумаге любую мелкую деталь, которая могла пригодится ей. Это одновременно обнадеживало и пугало. Мужчина кивнул сразу, даже слишком быстро, как показалось Максимофф. Это могло быть признаком нервозности. – Код и триггеры – опасность для тебя и ребенка. Нужно избавиться от них, – в голосе Солдата – ровная уверенность. И Ванда поверила бы в нее, посмотри агент на нее хоть раз за вечер, но он только упрямо сверлил взглядом кухонный стол. – Ты должен доверять мне для того, чтобы все получилось, – девушка старается говорить мягко. – Можешь сказать сейчас, что доверяешь? Снова кивок. Зимний Солдат нисколько не сомневается в том, что делает. Темноволосая в ответ тяжело вздыхает и встает из-за стола. – Пойдем в спальню, там хоть можно закрыть дверь, чтобы… Чтобы Стиви не увидел и не услышал, если что-то пойдет не по плану. Ванда права, и мужчина благодарен ей за честность. Он идет за ней с готовностью, тихо запирает дверь спальни и смотрит вопросительно, пока девушка не кивает на кровать. – Ложись. Зимний Солдат и сейчас не колеблется. Укладывается на непривычно мягкую постель – почти все время их путешествий он спал на неудобных диванах в гостиной, а то и раскладных креслах – и передает Максимофф свой Глок. На удивленный взгляд же коротко отвечает: – Если программа активируется – выстрели. В целях безопасности Стивена. Ванда ловит себя на мысли о том, что у них неплохо получается манипулировать друг другом, бравируя потребностями ребенка. Это ужасно раздражает. – Не придется, – с улыбкой произносит она, но пистолет, все же, кладет на колени – раз уж Солдату так будет спокойнее. Она тянет руки к нему, задерживает пальцы у висков, а воздухе мягким алым огоньком вспыхивают призрачные ленты. Они трепещут, словно на ветру, окутывают голову мужчины, отражаются в глазах – его и Ванды – красными бликами. – Готов? – шепчет девушка, стараясь улыбнуться ободряюще. – Готов, – эхом отзывается Солдат и, рвано выдохнув, закрывает глаза.* * *
Ванда видит, каким милым ребенком был Баки Барнс. Пухлощекий, вихрастый мальчишка с лучистыми голубыми глазами, почти всегда улыбающийся, веселый. Его, казалось, обожают все вокруг, из-за него светятся теплотой и гордостью глаза матери, на него с благоговейным восхищением смотрит малышка Ребекка, за него, как за спасательный круг, с детства хватается нескладный светловолосый мальчишка по имени Стив. Теперь она знает, почему ребенка Солдат назвал именно так. Девушка видит, каким прекрасным юношей стал Джеймс. Она ощущает его вечернюю усталость после смен на портовой фабрике, волнение за Стива, слишком часто влипающего в неприятности, чувствует приятное томление в груди при взглядах на рыжеволосую милашку Элис из дома напротив. Максимофф переживает его влюбленности и минуты отчаяния, когда Баки сидит у постели вновь заболевшего друга, вместе с ним психует, когда денег не хватает на то, чтобы купить лишнюю шоколадку сестре. Ей хочется плакать – от тоски и восхищения одновременно. Она со смущением наблюдает за тем, как Джеймс Бьюкенен Барнс превращается в мужчину, как он идет на фронт. Ванде страшно оказываться вместе с ним в окопах, а в душе ее – иррациональная радость, когда очередная пуля, выпущенная им, убивает врага. И у нее откровенная паника, когда Баки попадает в плен. Ванда ощущает пущенную по его венам сыворотку раскаленным огнем в собственном теле. Она надеется, что не кричит там, в квартирке на окраине Амстердама. И ей радостно, когда Стивен Роджерс, изменившийся так разительно, спасает Баки из его личного ада. На смену отчаянию вновь приходит восхищение, ведь Ревущие Командосс – воплощение девичьих грез о настоящих героях. И Барнсу чертовски идет его новая синяя форма. А после он срывается с поезда, и девушка глухо стонет – ей кажется, что это ей оторвало руку. Слишком живые воспоминания. Дальше все смешивается. Боль, тошнота, беспамятство, непривычная тяжесть металлического протеза, снова боль. И еще. Много боли. Тренировки, выматывающие и нескончаемые, эксперименты, от которых кровь стынет в жилах, – Ванда понимает, что соковийская база – цветочки, по сравнению с лабораториями русских. Они хотят знать, как быстро заживают на их новом агенте колотые, резанные и огнестрельные раны, каков у него болевой порог, как быстро организм выводит яды. Воспоминания сливаются в одну сплошную агонию, и Максимофф хочется бросить все, сбежать и забиться в самый дальний угол, лишь бы забыть. В Зимнего Солдата вбивают код. Стимул – реакция. За неправильную реакцию – боль. Укладывая кого-то на операционный стол, те люди никогда не вспоминают об анестезии. Ванда понимает, что ее мир рушится окончательно вместе с волей мужчины, которого когда-то звали Джеймсом Барнсом. Среди нескончаемой агонии мелькает лучик света. У него рыжие волосы, искристые зеленые глаза и пухлые губы. Лучик света зовут Наташей. Ванда успокаивается ненадолго и старается растянуть воспоминания о поцелуях той девушки, прежде чем они вновь сменятся тьмой. Это меньшее, что она может дать Джеймсу сейчас. Криокамера – наверное, впредь тело Максимофф будет пробирать холод каждый раз при упоминании этого слова. Она чувствует, как стынут кости, чувствует удушающую тошноту пробуждения. Слышит чертов код и словно бы теряет волю, ведь ей совершенно плевать на то, что пули из ее пистолета забирают жизни. Она буквально сливается с Зимним Солдатом, и только сейчас понимает, что все, о чем он может думать, – это способы избежать лишней боли. Солдат боится все свое существование, ведь назвать долгие годы службы Гидре иначе не поворачивается язык. Ванде кажется, что она теперь знает о боли все, но нет. Машина – та самая, которая для обнуления – бьет все рекорды. Девушка даже не может закричать, смутно ощущая сквозь пелену чужого сознания, что, похоже, окончательно сорвала горло. Она сбилась со счета жертв. Старается запомнить только последние минуты жизни брата и тот затравленный страх, больше походящий на панику, который испытывает Зимний Солдат в тот момент. Девушка знает теперь, что ненавидеть его просто нельзя. Максимофф видит себя и Стиви. Сквозь пустоту и холод в чужой душе вдруг пробивается тепло и свет, искрящийся огоньком глубоко внутри, когда Солдат смотрит на то, как она кормит ребенка или играет с ним перед сном. У него бьется быстрее сердце каждый раз, когда он кричит «папа» или влажно целует в щеку. А еще – когда Ванда зовет его Джеймсом. Она клянется звать мужчину по имени чаще и не хочет никогда ощущать того отчаяния, что родилось в нем в момент, когда он увидел Стивена на руках у агента Гидры, и той ярости, что забурлила, стоило другому агенту ударить ее. Ей хочется рыдать вслух от жалости и страха потерять все – ее и Стива, господи, ведь больше у Солдата ничего и нет – ужом извивающихся в чужой груди все то время, пока Зимний заполнял блокнот инструкциями.* * *
Последние одиннадцать месяцев скитаний по Европе кажутся девушке островком благодати в тех руинах, в которые превратилась душа Джеймса Барнса. В последних воспоминаниях находит успокоение и она сама, но понимает, что вынуждена вернуться в годы, полные боли, если хочет побороть код. Она вдыхает поглубже, прежде чем ныряет обратно. Алые ленты тянутся к человеку на операционном столе, мягко опутывают его руки, заставляя исчезнуть браслеты-фиксаторы, оглаживают спину, избавляя от боли в позвоночнике, скользят по телу, стирая шрамы невесомыми касаниями. Ванда выпивает чужую боль, делает дыхание глубже и размереннее. – Они не могут сломать тебя, Джеймс, – шепчет она тому человеку, но он, разумеется, не может видеть ее. Просто потому, что Ванда – лишь голос в его голове. – Никакая боль, ничего не может сломить такого, как ты. Помнишь, кто ты, Джеймс? Ты – герой. Лучший сын, брат и друг в этом мире. Ты должен держаться. Она повторяет эти слова снова и снова, и алые ленты тянутся к Солдату каждый раз, когда обработчики зачитывают код и презрительно выплевывают триггеры. Ванда отвечает им образами детства и радостными выкриками Стива «папа». Максимофф не сможет стереть всех шрамов на теле мужчины в реальности – она и не подозревала, что их такое несчетное количество, – но она заботливо залечивает каждый там, в его воспоминаниях. Она появляется улыбчивым фантомом перед его жертвами и успокаивающе шепчет: «Ты не должен». Она закрывает собой каждого убитого Зимним Солдатом человека, повторяя лишь эти слова. Эта короткая фраза – ответ Джеймса Бьюкенена Барнса на чертов код.* * *
Он скулит, уткнувшись в подушку и до крови закусывая губы, когда Ванда, совершенно обессиленная, выныривает в реальный мир. Из-за двери слышится настойчивый плач Стивена, и ей приходится выскочить ненадолго в гостиную, чтобы дать ему баночку сока и розового пищащего зайца, занимая хоть на время. – Джеймс, – дрожащим голосом зовет девушка и садится вплотную, непривычно близко. – Джеймс, все закончилось. Прошу, посмотри на меня!.. Она обнимает мужчину, убирает взмокшие волосы со лба и шепчет что-то нелепо-успокаивающее, пусть он и не реагирует на нее никоим образом. Его колотит крупной дрожью, Ванда даже чувствует, как дважды сильное тело сводит судорогой. Джеймс слишком большой по сравнению с ней, и у девушки просто рук не хватает, чтобы обхватить его плечи, как бы тесно она не прижималась. Она гладит его по широкой спине до тех пор, пока скулеж не стихает, а тело не каменеет. Истерика сменяется ступором, и до утра Джеймс безжизненным взглядом смотрит в стену. Ванда пытается его хотя бы напоить, но ответом на все ее просьбы и попытки заставить пошевелиться служит звенящее молчание. Максимофф не спит вместе с ним, мечется между Стивеном, благо, не просыпающемся уже каждые два часа, и Джеймсом. У нее больше никогда не повернется язык назвать его агентом или Зимним Солдатом – в этом Ванда совершенно уверена. На утро мужчину рвет, и он почти полдня проводит в ванной, привалившись спиной к кафельной стене. Он бледнее, чем тогда, после ранения в Бельгии, и кажется, что бывший солдат сбросил килограмм десять за ночь – настолько осунулся. У девушки сжимается сердце от одного только взгляда на него.* * *
Джеймс Барнс приходит в себя спустя три дня после того, как темноволосая девчушка из Соковии перевернула все его существование. Он вновь чувствует силы хотя бы говорить, когда полусидит на кровати, заваленной подушками, словно он тяжелобольной, а Ванда уговаривает его доесть куриный суп. Ощущать себя безвольным слабаком едва ли не хуже, чем убийцей, игрушкой Гидры и девяностолетним супер-солдатом, потому Джеймс морщится и тянется за ложкой. – Я могу сам, – он почти хрипит – голосовые связки до сих пор саднят. – Отдай уже. Ванда меняется в лице – отчаяние сменяется удивлением, а после и восторгом. Она чудом не выворачивает содержимое тарелки на одеяло, вовремя отставляя ее на тумбочку, и обнимает так крепко, что Барнсу кажется, будто ему вот-вот сломают шею. Откуда только столько силы в худой девчонке? – Ты вернулся! – шепчет Максимофф, прежде чем неохотно отстраниться. – Как ты, Джеймс? Что-то болит? Он прислушивается к себе, прежде чем покачать головой и удостоить девушку укоризненным взглядом. Кажется, он больше ее раза в два. И кто тут должен о ком заботиться? – Хватит уже. Я в порядке, – в ложности этого утверждения Джеймс убеждается, как только пытается хотя бы сесть полноценно, но голова идет кругом, и приходится упасть обратно на подушки. – Ну, практически. Ванда хмурится, но кивает. Кажется, она удовлетворена ответом. Ей явно неловко – не знает, что спросить, оттого мнется и нервно теребит край мешковатой футболки. – Ты вернула мне воспоминания, – мужчина и сам отводит взгляд. Он и правда помнит все – что-то лучше, а что-то хуже в силу давности, но он ощущает, что черных дыр в памяти нет. Это сложно принять, он чувствует себя слишком наполненным, смутно осознает, что человеческий мозг просто не предназначен для такого количества воспоминаний, потому предыдущие дни они и представляли собой сгусток хаоса в одном единственном сознании. Сейчас же они хотя бы казались настоящими, пусть и слабо ассоциировались с неким «я». Над этим предстояло поработать. Джеймс прислушивается к себе. Что отличает его от Солдата? Он понятия не имеет. Знает только, что агент бы не думал, будто сегодняшний суп Ванды куда лучше того, что она готовила в первые месяцы после побега. А вот Джеймс Барнс смущенно делится этим наблюдением и заявляет, что искренне ненавидит сладкий перец и отказывается есть его впредь. Ванда смотрит удивленно всего секунду, а после заливисто смеется и снова порывается обнять его.* * *
Следующим вечером они оба сидят в гостиной с кружками чая и наблюдают за тем, как Стив строит кривую пирамиду из кубиков, когда Джеймс заговаривает первым: – Ты же знаешь, что это далеко не все. Мне понадобится время, чтобы разобраться со всем, и я даже не могу сказать, дезактивирован ли код. Максимофф старается пожать плечами как можно более беззаботно. – Я понимаю, – кивает она, пряча губы за чашкой. – На счет кода – узнаем, если нас снова найдут. Предпочту оставаться в неведении. Барнс не может с ней не согласиться. Он улыбается краем губ, когда ребенок машет ему ручкой, прежде чем водрузить последний кубик на вершину пирамидки, и показывает «класс». Стивен остается доволен. – Я могу быть нестабилен. Как те дни. Справишься? – Джеймс понимает, что снова говорит отрывистыми фразами Солдата, когда Ванда настороженно замирает на мгновение. – В смысле, кажется, мне теперь снятся кошмары. Знаешь, они очень реальные и… не знаю, как могу реагировать. Девушка расслабляется, лицо ее становится серьезным. Она кивает, отставляя пустую кружку на ближайшую тумбочку. – Я учту. Барнсу хватает этого обещания. Он надеется, что, если Ванда будет внимательна, а он постарается, то в их вынужденном сосуществовании может прибавиться хороших – человеческих – моментов. – Хочешь, буду звать тебя Баки? – вопрос звучит неожиданно, и заставляет Джеймса едва ли не подскочить от звука того имени. Он хмурится и вопросительно изгибает бровь. – С чего ты это взяла, что это нужно? Девушка пожимает плечами и грустно улыбается. – Мне показалось, это хорошее воспоминание. Поспорить трудно. Но мужчина сомневается, что он – это Баки. В смысле, человек с его историей и той кашей, что творится в голове и в душе, слишком слабо походит на паренька из Бруклина. Не признать это – сущая глупость. – Не хочу, – он поджимает губы, сверля взглядом металлическую руку. – Слишком много воды утекло с тех времен, когда я был Баки. Я помню его теперь, но… я не он. Хотел бы, но нет. Оставь как есть. Буду лепить нового Джеймса Барнса с учетом всего, что произошло. Так честнее. Они молчат какое-то время, прежде чем Максимофф неслышно выныривает из кресла и подхватывает Стива на руки. Он выглядит сонным. – Пора бы уже спать, – с улыбкой говорит она и целует мальчика в щеку. – Уверен, что не нужен еще один матрас? Этот диван просто ужасен. Джеймс отмахивается и отрицательно качает головой. И не говорит, что привык. Ванда не настаивает, уходя в спальню. – Джеймс, – зовет она, ненадолго задерживаясь в проходе. – Хочу, чтобы ты знал, - он оборачивается и невольно замирает, видя, что в глазах девушки стоят слезы. – Я вовсе не ненавижу тебя за… ты знаешь. Я знаю, что ты – Джеймс – никогда бы этого не сделал. Мужчина понятия не имеет, что нужно ответить. Он сдержано кивает и опускает взгляд. – И тебе спокойной ночи, Ванда. И… спасибо. Последующие ночи он почти не спит, терзаемый кошмарами, и каждый из них заканчивается прикосновением девичьей ладони к плечу.
