Никто не хочет быть один

      По Европе они колесят еще полгода. А после, все же, решаются сменить наконец-то континент.       Самолет – это сложно. Джеймс знает, что с его рукой возможно попасть на борт только при наличии целой горы разнообразных справок, собрать которые практически нереально. На его протез сертификаты совершенно точно не выдаются.       И они выбирают океан. Когда Ванда слышит фразу «семидневное путешествие на лайнере», то визжит от восторга так, что в их номер заглядывает горничная и взволнованно спрашивает, ничего ли не случилось.       Барнс такого восторга не разделяет. Они на судне четвертый день, и мужчина благодарен тому, что северная часть Атлантического океана – не то место, где в сентябре жарко, из-за чего никого не удивляют его толстовки и даже перчатка на левой руке. Один только раз, в самый первый день один из пассажиров – бывший военный на вид – серьезно интересуется, какие горячие точки прошел Джеймс. Он скупо говорит об Ираке и Ливии, а на вопросительный взгляд на руку отвечает «ожоги». Того пассажира зовут Дик.       Стивену явно нравится море. Он смеется чаще, чем обычно, и, стоит им выйти на палубу, как тянет ручки в сторону борта и хнычет: «Мама, водичка!». Ванда стоит с ним у борта и смотрит на океан часами, а Барнс иногда приносит плед или стакан каппучино с карамелью из кофейни.       Они оба общаются с людьми, которые знают их как Дэниела и Эббигейл Милтонов, улыбаются исправно и, кажется, даже получают удовольствие от этого путешествия в моменты, когда им перестает казаться, что вот-вот из-под воды появится подводная лодка с сотней агентов Гидры, которые разнесут круизный лайнер вдребезги.       Джеймсу нравится бар на судне. Ему почти плевать на виски, пусть он и пьет его по старой привычке, обсуждая за стаканом чудеса современной военной техники и компьютеризацию в сфере обороны с Диком. Скорее, Барнсу нравится атмосфера. Он чувствует себя почти нормальным, и, видя это, Ванда совершенно не возражает против того, чтобы разойтись на вечер по разным углам лайнера.       Но на четвертый день Джеймс не находит Дика в баре, а его жена устало сообщает, что тот слег с морской болезнью – откуда только та взялась. Мужчина желает скорейшего выздоровления и, как обычно, заказывает стакан виски. Он, как и в прошлые вечера, ни грамма не пьянеет, зато с удовольствием слушает, как музыканты играют джаз. Это навевает воспоминания о юности и Баки Барнсе.       И нет, Барнс почти не удивлен, когда одна из вокалисток после выступления усаживается на соседний барный стул и обворожительно улыбается; у нее вьющиеся каштановые волосы и теплые карие глаза. Он привык – в годы, когда его звали Баки, девушки часто смотрели на него вот так, и это приносило удовлетворение. С того момента, как он стал Джеймсом, таких взглядов и улыбок было не меньше, правда, особого внимания мужчина на них не обращал.       – Я бы тоже не отказалась от виски, – мурлычет девушка, и Джеймс заказывает ей стакан. Это кажется ему нормальным.       Они говорят о музыке, и Кейтлин – так зовут эту девушку – удивляется, насколько хорошо Барнс разбирается в музыкальных течениях почти столетней давности. Она считает это привлекательным. А ему нравятся ее ключицы.       Джеймс удивляется тому, как быстро все происходит в этом веке. Но его никто не касался – вот так – около полувека. И он никого не касался ровно столько же. Барнс понимает, что вечно так продолжаться не может, а Кейтлин – очень красивая.       Он замечает, что у нее слишком сладкие духи, только после того, как усаживает на стол в гримерке и касается губами стыка ключиц. Вблизи они нравятся ему еще больше. И Кейтлин нравится – она понятливая. Она не пытается второй раз снять с него рубашку после того, как в первый раз Барнс перехватывает ее руку, и ни слова не говорит о перчатке. Зато у нее мягкие губы и она чудесно целуется. Это определенно хорошо.

* * *

      Стивен засыпает на третьей странице «Алисы в стране чудес». Обычно приходится читать, как минимум, в два раза больше, прежде чем любопытные глазки закрываются, но, видимо, морской воздух улучшает детский сон. Ванда рада этому, правда, и она наклоняется к малышу, чтобы поцеловать в пухлую щечку, а после – поправляет одеяльце.       Она знает, как крепко он спит первые часы, и почти уверена, что среди пассажиров лайнера не затесалось парочку агентов Гидры. Лучшее подтверждение этому – тот факт, что она все еще жива и не вынуждена менять повязки Барнсу и уговаривать его съесть еще хоть ложку куриного супа. В своей нелюбви к последнему некоторые суперсолдаты бывают просто невыносимы.       Часы показывают девять вечера, и Максимофф хмурится. Предыдущие три дня Джеймс уже возвращался к этому времени, и они тихо говорили о планах на ближайшее будущее в Канаде, прежде чем последовать примеру Стиви и лечь спать. Девушка думает, что они с Диком, наверное, заболтались, и миссис Брукс будет переживать за мужа, ведь тому уже пошел шестой десяток, а много виски в таком возрасте – вредно. И она надеется, что мужчины на нее не очень-то разозлятся, если она закончит их беседу на сегодня.       Ванда зябко кутается в объемный шерстяной палантин, когда запирает каюту. Она чувствует себя неуютно в платьях, пусть то, что на ней сейчас, достаточно скромное, прикрывает колени и вырез у него почти детский, но терпеливо носит их, желая быть похожей на других женщин на лайнере. И вовсе не потому, что Джеймс хмыкнул почти одобрительно в первый день, когда она сменила джинсы и футболку на красный сарафан, такой яркий, что глаза слепило, а исключительно ради того, чтобы слиться с окружающими.       В баре все еще играет джаз. На танцполе между столиками медленно кружатся три пары, другие же посетители потягивают алкоголь за своими столиками и разговаривают. Посреди Атлантики вообще хочется много говорить – может, это особая магия большой воды, или просто увлекательных занятий не хватает, – но девушка замечает это влияние океана даже на себе. Например, сейчас ей хочется увести Джеймса обратно в каюту, потому что после того, как Стиви засыпает, они всегда говорят. Ванда считает, что он не вправе лишать ее этого сегодня.       Но она забывает об этом через три секунды. Все шутливые фразы, заготовленные для того, чтобы прервать наконец дебаты бывших военных, вмиг улетучиваются из головы, как только девушка видит Джеймса. Его держит за руку обворожительная шатенка, и они уходят в сторону дальней двери за сценой. Джеймс улыбается этой девушке так, как никогда не улыбался Ванде. Ей хочется закричать.       Она разворачивается на каблуках и едва ли не бегом возвращается в каюту. Едва сдерживается, чтобы не хлопнуть дверью, и, падая на кровать, смотрит вперед совершенно пустым взглядом.       «Это нормально, - повторяет девушка. – Он прожил такую долгую жизнь, он мужчина, и этого следовало ожидать. Какая тебе разница? Это нормально!». Но, несмотря на это, Максимофф приходится стирать со щек слезы. Она идет в ванну, чтобы смыть тушь, только когда замечает черные разводы на пальцах. Ей очень хочется всех тех глупых вещей, которые делают грустные люди, но вместо них Ванда просто становится под теплый душ. А после – переодевается ко сну и впервые тушит свет раньше одиннадцати.       Ей все равно не с кем говорить сегодня.

* * *

      Кейтлин даже стонет так, словно мурлычет, когда Барнс обжигает горячим дыханием открытую грудь. Ему нравится вкус ее кожи и этот звук. Может быть, это и неправильно, но он надеется, что делать иногда то, что хочется, – не так уж и плохо.       Девушка выгибается в его руках, подается навстречу, льнет, словно кошка, и целуется так самозабвенно, что голова идет кругом. Касаться ее – бесконечно приятно, почти так же, как прикусывать нежную кожу плеча и слушать жадные, рваные вздохи.       Медленно поднимать ее юбку по бедрам, наблюдать, как ткань собирается складками, как открывается каждый миллиметр светлой кожи, – завораживающее зрелище. Джеймс непроизвольно облизывает губы и сглатывает.       – Надеюсь, твоя жена не очень огорчится, если ты задержишься на всю ночь, – шепчет Кейтлин ему на ухо и тихо смеется, кусая мочку.       Его руки замирают на женских бедрах. Девушка двигается ближе к краю стола и, кажется, смотрит озадаченно, когда Барнс отступает на шаг, а затем еще на один. Ему кажется, что все то желание, не выплеснутой волной томящееся в нем еще секунду назад, вдруг испарилось. Джеймсу отчаянно стыдно и он ужасно хочет знать, не капризничал ли перед сном Стивен и не забыла ли Ванда взять второй плед, ведь прошлой ночью она замерзла.       – Что-то не так? – осторожно спрашивает шатенка, заглядывая ему в лицо.       – Все в порядке, – заверяет Барнс, сглатывая снова и приглаживая растрепанные волосы. – Просто мне нужно идти. Прости.       Он скрывается за дверью раньше, чем Кейтлин успевает ответить, и через зал идет непривычно быстро, стараясь даже не смотреть по сторонам.       Ночной океанский ветер отрезвляет. Джеймс опирается о перила борта и наклоняется вперед, будто хочет отдышаться. Но дыхание у него профессионально ровное, а вот мысли разбегаются. Их никак не удается собрать в единое целое и выделить главную.       Ему понравилась Кейтлин, он испытал влечение. И это – чертово открытие, нужно бы радоваться, что Гидра не смогла выжечь из него этого. Да и женщины в этом веке куда более раскрепощённые, так что, это не должно стать проблемой. Нужно только напомнить себе, что это Эббигейл Милтон – жена Дэниела на время этого путешествия, а не Ванда Максимофф – его. Напомнить, что, вернувшись в каюту, он ляжет на другую кровать, а завтра на людях он себе позволит разве что приобнять ее за плечи пару раз, чтобы у супругов Брукс не возникло вопросов о том, почему столь молодая пара держится в метре друг от друга и дергается от случайного прикосновения рук.       Барнс возвращается в каюту спустя полчаса, так и не решив ничего. Человеческие взаимоотношения оказались сложнее ухода за оружием и составления схемы вечного побега от опаснейшей террористической организации в мире.       Он накрывает Ванду вторым пледом, ведь, черт бы ее побрал, она совершенно забыла об этом, переодевается в ванной и ложится на кровать. Она кажется отвратительно неудобной, и Джеймс вертится в постели почти что до рассвета, но его суперсолдатский слух так и не улавливает ни единого всхлипа девушки, вроде бы спящей в двух метрах, хоть она так и не сомкнула глаз той ночью.

* * *

      Утром Ванда не говорит ни слова. Кормит Стивена, подает ему игрушки, весело смеется, когда они завтракают в кафе за одним столиком с Бруксами, рассказывает вымышленные истории о свадебном путешествии Дэниела и Эббигейл, о том, как безумно ей понравилась Бельгия. Джеймс кивает согласно и вставляет иногда слово-два, создавая иллюзию совместных воспоминаний.       А под конец завтрака Максимофф преувеличенно искренне желает Дику, чтобы его морская болезнь больше не вернулась, дав насладиться океаном в полной мере, и старательно избегает даже мельком взглянуть на Джеймса. Он все понимает.       – Нам, наверное, нужно поговорить, – серьезно говорит он, растягивая слова, когда Бруксы уходят. Стук металлических пальцев по столу смягчается только кожей перчатки.       – Было бы о чем говорить, – девушка пожимает плечами и терпеливо поднимает уроненного Стивом медвежонка. И опять не смотрит на Барнса.       – Ты видела? – коротко интересуется он, заставляя себя подмигнуть ребенку, когда тот смотрит на него.       – Видела, – и снова движение плеч, только в этот раз – какое-то неопределенное.       – Имеешь что-то против?       Ванда молчит недолго, ловит губами соломинку и потягивает апельсиновый сок, заедает долькой яблока, но Джеймсу все это кажется совершенно неестественным. Будто Максимофф просто тянет время.       – Совсем ничего, – ее голос совершенно ровный, а улыбка – идеально доброжелательная, когда она, все же, соблаговоляет одарить мужчину прямым взглядом. – Твое право. Мы оба можем иметь личную жизнь, насколько она вообще возможна в наших обстоятельствах. Так ведь?       Джеймс тоже немного медлит, прежде чем кивнуть. Он представляет на секунду постороннего человека рядом с Вандой, и в груди что-то неприятно шевелится, а сервоприводы шуршат чуть ощутимее. Барнс очень хочет назвать это чувством собственности и укорить себя за него, и плевать, что это на самом деле.       – Разумеется, – он улыбается, но улыбка так и не достигает глаз.

* * *

      – Всего вам хорошего! – миссис Брукс целует Стивена в обе щеки и обнимает Ванду за плечи, когда они сходят на землю в Сент-Джонсе*. – Пишите нам обязательно и приезжайте на День Благодарения!       Это хорошие люди, они нравятся Джеймсу, и ему немного жаль, что пришлось дать им ложный адрес, а вторая встреча просто исключена. Но он не может грустить из-за подобного, ведь вся его дальнейшая жизнь – это смена личностей и перманентный побег. Никаких привязанностей, никаких эмоций.       Они с Вандой берут такси, чтобы добраться до гостиницы, – им нужно временное пристанище, чтобы обзавестись новыми документами, закупиться всем необходимым и двинуться вглубь страны.       Максимофф не волнует, что в этот раз они представятся братом и сестрой, как в самый первый раз в Совате, и возьмут раздельные номера, пусть и рядом. Она и бутафорское кольцо скручивает с пальца без сожаления, как же иначе. И нет, она не собирается прятаться вечером в ванной, чтобы Стиви не увидел ее плачущей. Ни к коем случае.       Но Джеймс почему-то полночи случает ее всхлипы из-за стенки после того, как отмывается от приторного запаха духов светловолосой девушки с ресепшна. И нет, нет, и еще раз нет, он не будет ни о чем сожалеть. Только отметит про себя, что духи Ванды нравятся ему немного больше.