The Ringmaster/Шпрехшталмейстер

Вот я пытаюсь не укусить тебя за шею, Но она прекрасна и я… ...Буду опьянена тобой и убью твоих друзей. Я буду тебе нужна, и мы будем одержимы друг другом. И я смогу трогать твои волосы и познаю вкус твоей кожи, Призраки нас не тронут, потому что мы спрячемся в грехе. Kyla la Grange — Vampire Smile

Вино просачивалось сквозь пальцы, а при шевелении я чувствовала острые края осколков, опасно лежавших рядом с моими босыми ногами, но я не смела двигаться. Так же, как и у Пэм, мой взгляд был прикован к спектральной фигуре, стоявшей на другой стороне комнаты, к последнему человеку, которого я ожидала здесь увидеть, здесь, в безопасном доме. Джокер, казалось, не обратил внимание на воцарившуюся после его прихода тишину, хотя я знаю, что именно такой реакции он и хотел добиться, и на мгновение я возненавидела его за это. С ним страшно столкнуться среди бела дня, что уж говорить о том, когда он под покровом ночи залезает в дом, который ты считаешь безопасным местом. Я знала его достаточно хорошо и уже проклинала себя за то, что позволила этому случиться, — Пэм этого не заслуживает. На нем снова было пальто, рушившее мои надежды на то, что он приехал забрать слишком-надолго-задержавшуюся-в-гостях-девушку. Его одежда подавала определенные сигналы, и я догадалась, что он заметил мое отсутствие и сразу понял, где я. Знакомство назревало уже давно. Я могла бы потратить остаток жизни в стараниях не позволить моему парню познакомиться с моей лучшей подругой. Они еще даже не говорили, а я уже чувствую, что хочу выпрыгнуть из кожи вон, чтобы не стать свидетелем неизбежного столкновения. Играя на напряженности, он рыскал по краю комнаты, остановившись у стеклянного плантатора и ткнув кончиком пальца в виноградную лозу, свесившуюся к полу. Я взглянула на Пэм и увидела, как она напряглась и сжала челюсть, борясь с желанием на него наорать. Она все еще сохраняла здравый смысл, который окутал ее прохладной рукой сдержанности, но я знаю ее характер. Если он продолжит трогать ее растения, она не сможет сдержаться и наговорит ему много лишнего, а как только она откроет рот, ее невозможно будет остановить. Очевидно, что Джокер подобного не потерпит, поэтому было бы лучше, если бы Пэм не говорила. Через общий знаменатель получается, что ответственность ложится на меня. Пошло все к черту. Я сделала глубокий вдох, представляя, что кислород — это воображаемое мужество, и, все еще неподвижно стоя на месте, сказала: — Джей. Что ты здесь делаешь? Он прошел мимо плантатора и остановился от меня в полушаге, подняв брови, как если бы он реально был удивлен вопросом, но я не повелась. Он подошел к стене, остановившись у бра, откашлялся и сказал: — Я, э-э… ну, я беспокоился. — Беспокоился, — категорически повторила я, надеясь, что он поймет, как смешно это звучит. Может быть, если бы мы были одни, я бы была польщена ложью, но при Пэм все менялось. Он снова взглянул на меня, и я увидела морщинки по краям его глаз. Развлекается. Ха-ха, как весело. Затем он снова надел бесстрастную маску и повернулся, чтобы лениво взглянуть своими черными глазами сначала на меня, затем на Пэм и обратно. И снова прислонился к стене. — Ну, да, — вновь сказал он обеспокоенным тоном. — То есть, по-твоему, это нормально: я предпринимаю все меры, чтобы вытащить тебя из Аркхэма, а ты просто… исчезаешь первым делом? — Ты, кажется, не оплакивал мои приезды и отъезды до сегодняшнего дня, — сказала я, понимая, что принимаю оборонительную сторону и не успеваю обдумывать свои ответы. Он сложил руки на груди, ссутулился, игнорируя меня, изображая из себя обиженного парня. Но для кого? Для Пэм? Он должен понимать, что она никогда не встанет на его сторону, уже сейчас было ясно, насколько сильно она его ненавидит. Его заигрывания с ней были сигналом к опасности, и я должна была бы, по-хорошему, подойти к дивану, чтобы показать ей, что я не принимаю его несуществующее милосердие, но я не смела двигаться до более ясного обозначения ситуации. Теперь он открыто обращался к Пэм, больше не обращая на меня внимание: — Только представь себе. Мы привозим ее домой, ожидая, что теперь она останется в безопасности в укрытии, пока она-а-а, эм, не вернется в привычный уклад… я оборачиваюсь — ее уже нет. А теперь представь, о чем я подумал. Она ушла, ее снова поймали, вот о чем. Я быстро взглянула на Пэм, у которой челюсти были сжаты настолько плотно, что почти крошились, но ни я, ни она ни слова не сказали. Он должен был продолжить, чтобы мы поняли, как действовать дальше. Он сделал паузу, и его пустые глаза метнулись от нее ко мне. — Но потом я вспомнил, — я поняла, что его рука медленно двигается к чему-то на столике — к фоторамке. Он схватил ее и поднял ближе к лицу, и мне не нужно было видеть, чтобы знать, что это за фото: наше с Пэм селфи, мы прижались друг к другу щеками и улыбались в солнечном свете и окружении зелени в нашем любимом парке, я ее обнимаю, одна ее рука на моем плече, вторую она вытянула, фотографируя. Это была одна из моих любимых фотографий, но теперь, когда я увидела его саркастичную усмешку на один бок, я почувствовала прохладу в животе. Его ревность была в постоянном движении, неустойчивая, но всегда ясно дающая понять, что он ни с кем не хочет меня делить. Добавим к этому тот факт, что он всегда странно отзывался о Пэм, никогда не высказывал обиду, поэтому мне казалось, что он все время чего-то ждет, и тогда я ясно почувствовала потребность вывести его отсюда прямо сейчас. Прежде, чем я успела сделать шаг, он снова заговорил, пристально глядя на Пэм: — Я вспомнил, что у нее есть друг. Ах, лучшая подруга, которую она не видела несколько месяцев. Так что я взял фургон, смотался в пару мест и… вуаля. Представь себе мое облегчение, представляешь? Ее никто не упрятал назад, она просто… — он сделал паузу, поджав губы и громко причмокнув. — Она просто здесь. Минута молчания последовала за его выводом. Я пыталась заставить себя сделать что-то, чтобы исправить ситуацию, но ясный сдержанный голос Пэм разрезал тишину, прежде чем я успела набраться сил. — Да… у нее есть имя, кстати. Мы же не разведенные родители, обсуждающие опеку над ребенком, у которого нет права голоса. Не так ли? Я закрыла глаза. О, нет, Пэм, нет. Глаза Джокера загорелись в едва прикрытой враждебности, как у акулы, почуявшей в воде кровь. — Хорошая мысль, — промурлыкал он и оттолкнулся от стены, свесив по бокам руки, как труп. Он зашаркал обувью по деревянному полу и, наконец, продвинулся дальше в комнату, ближе к дивану, где сидела Пэм, не двинувшаяся, но наклонившая голову назад, чтобы следить за ним. Он, видимо, принял ее слова близко к сердцу и теперь игнорировал ее в пользу меня. — Итак, Харли. Познакомишь меня со своей, ах, подругой? Я наблюдала за ним, понимая, что мой дискомфорт отражается на лице, но не могла заставить себя изменить выражение. Не делай этого, все еще говорила я себе, молясь, чтобы он прочитал мои мысли. Но он, скорее всего, сделал это еще раньше. Он тупо уставился на меня, ожидая. После недолгого молчания я поняла, что сделаю только хуже, если не буду подыгрывать. В конце концов я испустила вздох и сказала: — Джей, это моя подруга Пэм. Пэм — Джокер. Он хищно улыбнулся ей. — Очарован, — прошипел он. — Взаимно, — категорически ответила она, и, надо отдать ей должное, ее тон не был настолько саркастическим, как это могло бы быть. Снова тяжелое молчание, и она взяла реплику. Осторожно наблюдая за ним, не моргнув и глазом, она медленно поднялась на ноги, и, когда он не отреагировал, она заговорила: — Я тебя поняла, для тебя нормально болтать ерунду, но мне для этого терпения не хватает, так что извини, если прервала. Ты убийца и террорист, — Джокер поднял брови, слегка склонил голову в выражении «ничего себе, но лучше заткнись». Пэм продолжила: — Я не питаю никаких иллюзий в отношении человеческой жизни, и то, что ты сейчас здесь, — явно плохой знак. Я это все знаю. — Пэм, — тихо, но угрожающе сказала я. Пэм, как всегда, знала все лучше меня. Она продолжила, не обратив внимание на мое вмешательство: — В свете этого, я хочу, чтобы ты всерьез воспринял то, что я говорю, — он наклонился немного ближе, чуть сжав губы и подняв брови, говоря о пристальном внимании. Пэм посмотрела ему в глаза, делая паузу, чтобы нагнать еще куда более серьезной серьезности, а затем приказала: — Убирайся отсюда. Он посмотрел через плечо на меня, как бы насмешливо спрашивая: «Она серьезно?». Я свирепо нахмурилась, обижаясь на обоих за то, что ставят меня между ними. Но в то же время я не готова была стоять в стороне и пухнуть от злости, позволив им разбираться самим. Я слишком хорошо знала, чем это закончится. — Пэм, заткнись, — резко бросила я. Но, как и было сказано, ее ничто не может остановить, если она начала. — Она не твоя марионетка, клоун, — выплюнула она, и он обернулся, фиксируя свое внимание на ней. — Она живая женщина со свободной волей, и ты не можешь диктовать ей ее перемещения. Только она решает это, только она решает, где она хочет быть и с кем. Сейчас, вот, она со мной, и ты можешь отойти и подождать, пока она не решит вернуться к тебе. Если это когда-нибудь произойдет. Ее краткая тирада кончилась зловещей тишиной. Джокер смотрел на нее, словно бы не мог решить, невероятно глупая она или же невероятно смелая? Я закрыла глаза, вдыхая через нос. Она это сделала. Затем кульминация. Казалось, все произошло одновременно: Джокер схватил Пэм за горло, она сомкнула пальцы на его руке, отходя в сторону, чтобы не зависнуть над диваном. Я кинулась к ним, не чувствуя, как осколки стекла впиваются в мои подошвы, но я не успела — Джокер схватил Пэм за волосы и швырнул лицом в стену. Она только обернулась, чтобы встретиться лицом с опасностью, но было уже слишком поздно. У него в руке уже был ржавый нож, другой рукой он снова схватил ее за волосы, чтобы удержать на месте. В это время я уже перепрыгнула через диван и пересекла комнату. Я боролась с искушением прыгнуть ему на спину и дать Пэм шанс на успех. Если я выскажу неповиновение, кто-то точно будет убит. Вместо этого я положила руку ему на локоть. — Джей, не надо, — быстро сказала я. Он, возможно, даже не слышал меня, потому что я не увидела никакой реакции. Пэм, если уж на то пошло, тоже обратила на меня ноль внимания. Ее зеленые глаза, пылающие возмущением, были устремлены в его лицо, его же взгляд снова стал безмятежным, уголок рта подтянулся, сигнализируя о том, что это приносит ему удовольствие. Несмотря на то, что источником конфликта, по сути, являлась я, я будто бы перестала для них существовать. Посмотрев на их лица поочередно, я внезапно почувствовала укол ревности. На долю секунды я подумала, что с момента моего возвращения он ни разу ко мне не прикоснулся, в то время как сейчас он так близко к ней, почти с любовью прижимает нож к ее белому горлу. Я чувствовала себя ничтожной, незаметной. Пэм заговорила, подняв подбородок, чтобы избежать лезвия: — Убьешь меня, и навсегда ее потеряешь. Он переместил вес, склонившись к ней, почти заслоняя их лица от моего взгляда. Я видела только его профиль и узловатые шрамы на щеках. Он пожевал их изнутри, а затем спросил: — Поспорим? Я попыталась проглотить бесполезную ревность к нему. Пытаясь сохранить голос и не выразить кипящую во мне ярость, я сказала: — Вы оба меня потеряете, если продолжите. Через три секунды я удалюсь, и убивайте друг друга на здоровье. Пэм посмотрела на меня боковым взглядом, почти раздраженно, одновременно с этим Джокер обратился ко мне оскорбительно заботливым тоном: — Не сейчас, конфетка. Мамочка с папочкой немного заняты. Теперь ревность дополнилась гневом. Я почувствовала непреодолимое желание крепко ударить его в голень, но мне не хотелось, чтобы он случайно ранил Пэм. Джокер вернулся к моей лучшей подруге, наклонив голову и глядя на нее исподлобья. — Ты о ней действительно заботишься, — почти смущенно произнес он, словно не понимал, как так может быть. Пэм внезапно начала бороться с ним изо всех сил. — Больше чем ты когда-либо сможешь, психопат. Я воздержалась от ироничного комментария, продолжив дергать Джокера за локоть в надежде привлечь его внимание. Два бокала вина вместо чувства счастья и легкости дали мне тяжесть и головную боль от алкоголя и стресса. Я до сих пор мертвой хваткой держалась за него, будто мои попытки остановить его увенчались бы успехом, реши он «поиграть» с Пэм. Он задумчиво принял последнюю нападку, словно бы они сейчас политические дебаты вели, ничего личного. Однако, увидев его лицо и странный блеск глаз, буквально говоривших: «кому-то будет больно», я сжала его локоть так, что костяшки побелели. Он даже, вроде как, и не заметил. — А знаешь, э-э, — Пэм? Пэм, — решил он, не обращая внимание на то, как усиленно это имя прозвучало из его рта. Конечно, подумала я, ты же хотел назвать ее Девочка-кактус или Обнимательница деревьев, однако, теперь ты внезапно вспомнил ее имя, — мы с тобой похожи, — Пэм издевательски улыбнулась, я нахмурилась, а Джокер продолжил: — Нет, нет, нет, нет, нет, дослушай, — я знала этот тон. Вероятно, дослушать действительно стоит. — Ты собственница. С твоей точки зрения. Я хочу сказать, что для остальных твоя любовь больше похожа на… удушье. Ты можешь думать, что твои мотивы… эм, чисты, но на самом деле ты хочешь, чтобы эта милашка всегда была рядом, хочешь указывать ей, что она должна делать. И это в мире, который определяет любовь как бескорыстие, — он сделал паузу, зажав язык между зубами — он всегда так делает, когда пытается произвести впечатление. — Может, стоит пересмотреть свое отношение к ней? Если бы взгляды могли убивать, Джокер давно бы был в земле. — И это ты мне говоришь о том, как я должна ее любить? — выплюнула она. — О, а меня не волнует, что ты насчет этого думаешь, — заверил он ее. — Это между мной и ней, — его веки опустились, как-то даже медитативно. — Но мне кажется… ты пытаешься вмешаться. Пэм расширила глаза, а затем почти осуждающе посмотрела на меня. — Ты слышала это, Харли? Он признался, что ты его не заботишь! — Я услышала другое, — огрызнулась я, защищаясь, чувствуя тяжелую вину в сочетании с гневной ревностью, и это заставило меня говорить в таком тоне. — И вообще, — продолжила я, понизив голос, будто Джокера с нами не было, — ты делаешь его злодеем. Ты первая на него напала, неудивительно, что он так отреагировал. У Пэм отвалилась челюсть. — Ты что, блин, шутишь? — потребовала она, на мгновение забыв о лезвии у горла. Пэм всегда была невероятно храброй, словно действительно верила, что ей никто не навредит. Как правило, ее отношение ко всему меня вдохновляло, я подражала ей, чтобы убедить других, что не боюсь их. Но сейчас это поведение было направлено подчеркнуто на меня. Пэм, не обращая внимание на мою досаду, продолжила: — Ты себя слышишь? Ты оправдываешь его поведение — классическая роль забитой женщины! — Э-э, но я бью ее только по воскресеньям, — вставил Джокер. Я повернулась к нему. — Не начинай. Это вообще твоя вина, — прошипела я. Он дернул головой, будто отгоняя назойливую муху. — Справедливо, — сказал он, а затем ткнул меня ручкой ножа в грудь и толкнул. Я попятилась и села на подлокотник. Пэм, верная себе, немедленно отреагировала, перестав чувствовать нож на шее, подняв колено, чтобы ударить его в пах. Его рефлексы как всегда точны, он блокировал ее коленом и натянул ее волосы сильнее на кулак (вызвав визг), возвращая нож на место. Я встала с дивана, но в тот момент, когда он уже крепко держал Пэм, он повернул голову, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. — Не двигайся, — рявкнул он. Не дожидаясь моего ответа, он вернулся к ней. А я, испуганная и наказанная, снова села на подлокотник, понимая, что ситуация ухудшилась и мое вмешательство может навредить. Он снова заговорил с ней, и я узнала этот тон: насмешливое терпение, так он говорил с заложниками, особенно с теми, что что-то замышляли: — Итак, послушай, Пэм… Первое: ты неправа. Я могу убить тебя и, эм, Харли? — он оглянулся, я сжалась. — Конечно, она рассердится на меня. Но ты лжешь себе, если думаешь, что… что она, хм, не даст мне сбросить твое тело в реку. Просто подумай об этом. О твоем убийстве и об ее уходе. Пэм смотрела на него круглыми глазами, но я боялась, что этот взгляд был вызывающим, так она сделает еще хуже, чем есть. Если бы у меня только были силы, я бы шепнула ей, я бы привлекла ее внимание, сделала бы все, чтобы только отвлечь ее от него, но приказ Джокера был последней каплей. У меня больше не было энергии, чтобы вмешаться. Джокер не закончил. Он наклонился к ней, и Пэм откинулась назад так резко, что раздался глухой звук, когда она ударилась об стену спиной, вызвав его оскал. — Но я открою тебе маленький секрет, — продолжил он гораздо мягче, дразня ее. — Я не убью тебя сегодня. Нет, нет, не-е-ет… нет, вместо этого я отниму ее у тебя. Снова. Даже после этого, — продолжая говорить, он убрал свои руки, освобождая ее, но в тот же момент нанес сокрушительный удар по лицу слева. Он ударил ее так сильно, что она дополнительно ударилась сначала об стену, а затем об пол. Я испустила резкий крик от неожиданности и сделала шаг вперед, но он буквально пригвоздил меня к месту взглядом. Он протянул руку с ножом ко мне и прошипел сквозь стиснутые зубы: — О, хочешь, чтобы я оставил ее в покое? Прекрасно, тогда ты пойдешь со мной, и мы уйдем. Сейчас. Я замерла, переводя взгляд с него на Пэм, медленно севшую на пол, обхватившую лицо в том месте, где он ее ударил. Она также смотрела на меня. В ее глазах по-прежнему не было страха, а только вызов мне — посмею ли я отказаться? Я почувствовала острую боль в груди. Не потому, что я металась, а потому, что точно знала, что должна сделать. Потому что я хотела пойти с ним, чтобы быть с ним рядом, особенно после стольких месяцев разлуки. Тот факт, что он оставит Пэм в покое, только укрепил мое решение. Я просто не хотела видеть разочарование в ее глазах, когда я сдалась. Я трусливо отвернулась от нее и прошла мимо них к двери. Я слышала, как Джокер тихо засмеялся, отвернувшись от нее, чтобы присоединиться ко мне, но ни звука от Пэм. А это гораздо хуже, чем если бы она начала орать и ругаться, осуждая меня за глупость. Я не могла сопротивляться желанию взглянуть на нее в последний раз, но она сидела у стены, отвернувшись от нас. Затем Джокер схватил меня за локоть и распахнул дверь, вытащив меня на свежий летний воздух, оставив дверь открытой и бросив Пэм позади. После того, как мы оказались на безопасном от нее расстоянии, я немного пришла в себя, с этим же проявилась острая боль в босых подошвах. Я поняла, что в них застряли куски стекла, входящие в мясо сильнее с каждым шагом, и я остановилась, чтобы посмотреть, что с ними. Джокер чуть не выдернул мне руку. С ним было бесполезно спорить, и я решила не обращать внимание на боль, пока не смогу остановиться, поэтому я захромала за ним так быстро, как только могла. Далеко идти не надо было. Фургон был припаркован через дорогу от дома Пэм, и он грубо толкнул меня в спину, открыв дверь. Я была разбалансирована и приземлилась на колени, он поднялся за мной. Я тут же поползла к дальнему углу, постаравшись от него отдалиться и подумать. Он закрыл задние двери, дважды стукнул по крыше фургона, а затем, когда мы начали движение, сел на пол и вытянул ноги, скрестив, не глядя на меня. По иронии судьбы, я была благодарна ему за отсутствие внимания. Это время мне было на то, чтобы собрать себя и набраться храбрости. Я начала с вещи, требующей наименьшего количества мужества: вытягивания осколков бокала из подошв. Все было в крови, так что дело предстояло скользкое, кроме видимых торчащих кусков были и засевшие глубоко, так что мне пришлось прощупывать каждый кровавый след, неизбежно провоцируя вспышку боли при нащупывании. Некоторые засели так глубоко после ходьбы, что я уже разрывалась между насыланием проклятий на Джокера и обещанием продать душу за пинцет. Это не помогло унять дрожь в руках. Я изо всех сил старалась ее игнорировать, так как она означала, что я все же задумываюсь о том, о чем не хотела думать. Я вытащила все стекло, а дрожь не унималась, значит, других вариантов нет. Теперь, когда с ногами было закончено, я должна была признаться самой себе, что я зла, обижена и, честно говоря, находилась на грани слез. Я держалась неплохо, но сцена, свидетельницей которой я стала, долго будет преследовать меня в самых страшных кошмарах, а два бокала вина очень плохо отразились на желудке, так что я была очень близка к истерике. Я никогда не хотела, чтобы Джокер и Пэм встретились. Теперь, когда это случилось, я знала наверняка, что нельзя давать встречаться двум сильным завистливым личностям, ни одна из которых не будет уклоняться от насилия. Я была зла на Джокера из-за того, что он причинил ей боль, и я страдала от чувства вины, что я позволила всему этому случиться. Я никогда бы не пошла по собственной воле к ней этим вечером. Я закрыла глаза и отклонилась к стене, когда волна самоненависти захлестнула меня. Я должна была знать, что независимо от его невнимательности он отслеживает мои передвижения. Я не должна была идти к ней, едва сказав ему два слова. Что же я за идиотка такая. Мое самобичевание было прервано медленным вздохом. Я тут же открыла глаза и настороженно посмотрела на него, зная, что он сейчас начнет говорить. Он не смотрел на меня, его глаза были закрыты, создавалось впечатление, что их вообще не было, — черные провалы. Руки свободно вытянуты и сложены на животе, он двигал большими пальцами. Я почувствовала зарождение гнева, усиление чувства вины и полное отсутствие страха. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но он перебил меня, говоря на выдохе: — Знаешь, Харли… есть более простые способы привлечь мое внимание. Мне потребовалось разбудить каждую самую маленькую крупицу самообладания, чтобы не перескочить через фургон и не начать душить его. Не пытаясь совладать с тоном, я повторила: — Твое внимание. Он открыл глаза — появились белки глаз — и закатил их. Его единственным ответом было причмокивание, затем он провел языком по губам. Я почувствовала, как самодовольство, исходящее от него, активно меня душит. Тогда я заговорила, и мой тон просто сочился сарказмом, нужно было опасаться, но я была слишком взбешена, чтобы думать: — Отлично. Хочешь дать мне совет? Потому что, видимо, мой излюбленный способ привлечь твое внимание, то есть пойти к лучшей подруге, ждать, пока ты придешь и врежешь ей, не очень работает. Если у тебя есть предложение получше, то милости прошу. Он моргнул, медленно и сознательно, возможно, я сама себе вообразила, но мне кажется, я видела, как дернулся уголок его рта. — Ну, можно еще и в город пошалить выйти, едва сказав кому-нибудь два слова. Я ждала с секунду, чтобы продолжить: — Думаешь, я специально пошла к Пэм в надежде, что ты за мной придешь? — А разве не так? Я смотрела на него, чуть приоткрыв рот. Когда для меня стало очевидным, что он задает этот вопрос на полном серьезе, мое удивление превратилось в злость, и я прорычала: — Нет. Он насмешливо нахмурился. — Мальчик, я неправильно интерпретировал ситуацию. Я не позволила ему продолжать эту мультяшную манеру или грубо иронизировать: мы сейчас не в той ситуации. Я взяла голос под контроль, не желая нагнетать дальше, чем он, и сказала: — Ты серьезно думаешь, что я бы так подставила Пэм? Думаешь, я намеренно привела тебя к ней, зная, что мы с тобой однажды подрались из-за нее, зная, что вы двое определенно столкнетесь? — Эй, я-то откуда знаю? — спросил он, небрежно пожимая плечами. Я открыла рот, возмущенная его непрекращающимся легкомыслием. Но что-то появилось в его глазах, микроскопический намек на боевую готовность, и я колебалась долю секунды. Его голос заполнил недолгое молчание: — Хорошо, конечно, я, может быть, допустил ошибку. Я… знаешь, ты должна понять, что пока тебя не было, некоторые вещи изменились. Некоторые вещи, которые будут касаться тебя в дальнейшем, — он сделал паузу, многозначительно подняв брови и глядя на меня, но теперь я видела опасность в этой линии поведения и держала рот на замке. Он облизнул губы и продолжил: — Так что да, я предположил, что ты ушла, чтобы дать мне шанс догнать тебя… ну, ты, должно быть, хотела, чтобы я пришел и нашел тебя. Иначе почему ты ушла? Я выпрямилась в своем углу, чувствуя, как напряглась моя челюсть в упорной ярости, прежде чем я сказала ему правду: — Ой, я, право, не знаю. Может быть, потому, что я была в лечебнице Аркхэм в течение трех месяцев из-за тебя, и я могу не добавлять, что в первую ночь моего появления ты говоришь мне «принеси кофе»?! Даже не: «Привет, Харли, как дурдом? Ах, да, прости, что бросил тебя полицейским в мае». Он смотрел на меня, пока я говорила краткую тираду, с невозмутимым спокойствием, поджав губы, будто раздумывая над тем, что я говорила. Как только я умолкла, чтобы перевести дыхание, он вставил: — Но я же тебя оттуда вытащил? Мне нужно было либо уйти от него, либо придушить. Я вскочила на ноги, не обращая внимание на кровь, держась от него на противоположной стороне фургона, подошла к задним дверям и дважды ударила по крыше. — Стоп! — заорала я. — Харли, — растягивая буквы, произнес Джокер, наконец, устав от несносного бесхитростного акта и раздражаясь, — что ты делаешь? Я посмотрела на него через плечо. — Ухожу из фургона и от тебя, — отрывисто сказала я, снова барабаня по крыше. Он вздохнул, развернулся и встал на ноги. Прислонившись к стенке для баланса в движущемся транспортном средстве примерно в метре от меня, он сказал: — Ты знаешь, они не остановятся. Они знают, что я не собираюсь выходить в центре города, да и ты не выйдешь, потому что копы тут же тебя заметят. Когда Джокер превратился в голос разума, я почувствовала себя опустошенной. Тем не менее, я не была готова спокойно сдаться и провести остаток пути с ним. — Ладно, — пробормотала я. — Я просто выпрыгну. Если фургон не может остановиться, это не значит, что я не могу, — я посмотрела на дверные ручки, но, видимо, внутри их никто не предусмотрел. Разочарованная, я отстранилась и ударила рукой в дверцу. Джокер выдохнул через нос и сделал шаг ко мне. Я тут же отпрыгнула в сторону, врезавшись спиной в угол фургона, между задней дверцей и ним, выбросив вперед руку. — Не приближайся ко мне, — рявкнула я. Я смутно подумала, что последние три месяца жила мечтами, чтобы оказаться рядом с ним снова, но нынешний кризис заглушил голос во мне, который кричал наплевать на все и кинуться к нему. Я не знала, чего из этого я хотела, а что планировала сделать, но я знала, что если позволю ему прикоснуться ко мне, я потеряю последний частицы силы и сопротивления. Как ни странно, он перестал двигаться ко мне по моей просьбе. Он нахмурился, наклонил голову и посмотрел на меня так, будто я была паззлом, а он пытался найти последний подходящий кусочек. После короткого молчания, он спросил: — В чем дело, Харли? Это худшее, что он мог спросить. Я почувствовала слезы в глазах, он вызвал во мне эти воспоминания о той ночи, и я опустила голову, прижимаясь к дверце и отказываясь встречаться с ним взглядом. Я боковым зрением видела, как он сделал шаг вперед, затем тоже опустил голову, пытаясь встретиться со мной взглядом. Я резко повернула голову в сторону, пристально глядя на стенку фургона, пытаясь сделать вид, что не чувствую, как покраснел нос, а слезы уже затуманили взгляд. Еще один шаг, и он оказался рядом со мной. Я закрыла глаза и смирилась с неизбежным, а затем его рука в перчатке сжала мой подбородок с присущей отсутствующей мягкостью, он потянул мою голову назад. — Посмотри на меня, — приказал он нетерпеливым тоном, и я открыла глаза. Его лицо было лишь в нескольких сантиметрах от моего, он был озадаченно нахмурен. Мои губы были приоткрыты, и я почти задыхалась. Я не стояла так близко с Джокером со времени заключения; тот ужасный день, когда я услышала совмещенные записи его голоса, бывшие лишь имитацией, не считался. Теперь, когда я видела его живым, дышащим, резким и пугающим, в его ужасной маске — его, так близко прямо рядом со мной, после стольких дней одиночества… эмоции и конфликты смешались во мне. Мне удалось заставить себя встретиться с ним взглядом, несмотря на чувство стыда из-за слез, и я прошептала, стараясь, чтобы голос не дрогнул: — Я так скучала по тебе… так сильно. Должно быть, он ожидал чего-то в этом роде, потому что он перестал хмуриться, но его бесстрастное выражение было едва ли лучше. Он отпустил мой подбородок, и я снова отвернула голову, выскальзывая через щель между его плечом и стенкой фургона. Он отпустил меня, развернулся и проследил за мной взглядом, пока я отшагнула от него, прежде чем опуститься у стенки. Решительно глядя на него, мягко и спокойно, как только могла, я продолжила: — Я не хотела, чтобы ты видел, как больно мне было из-за того, что… что ты, похоже, не заметил меня. Вот почему я пошла к Пэм. Я… я гнила в этой лечебнице три месяца, а первое, что я сделала, когда вернулась… обиженно вернулась в свой угол, потому что ты… ну я не знаю, видимо, недостаточно был счастлив увидеть меня. Гораздо лучше было просто уйти, чем сидеть и рисковать, пока ты вспомнишь, на что злишься, — выплюнула я, чувствуя себя преданной и делая вид, что не заметила, как он наклонился надо мной, боясь взглянуть на него. — Ты прав, я должна была поступить умнее — держать себя в руках, и… — я вытерла лицо тыльной стороной ладони, — я не должна была уходить к Пэм, едва сказав тебе пару слов. Мы замерли в фиксированной тишине в течение нескольких секунд, а потом что-то задело меня за локоть. Я посмотрела вниз и увидела, что он протягивает мне свернутый носовой платок, зажатый между кончиками пальцев. Это заставило меня почувствовать себя еще хуже. Я взяла его, потому что он, вероятнее всего, принял бы отказ за оскорбление или дополнительное самобичевание, так бы я показала ему свою слабость, а я просто хотела снова стать прежней веселой Харли. Когда я вытерла мокрые щеки, отвернувшись от него, я услышала движение рядом. Он тихо, почти смиренно вздохнул и присел на пол рядом со мной. Я почувствовала, как его ноги касаются моих, и внезапно у меня сломался последний из барьеров, поспешно выставленный, чтобы защитить себя от его равнодушия. По-прежнему потупив глаза, я повернулась к нему, подтянув ноги и пряча лицо в сгибе его шеи. Он не оттолкнул меня, как я ожидала. Вместо этого он обнял меня за талию, положил подбородок мне на макушку и произнес, растягивая слова: — Все-е-е хорошо, Харли, — лениво утешал он, не заботясь о том, действительно ли я успокаиваюсь, но, вероятно, уверенный в этом. Меня это не волновало. С тех пор, как он вышел из тени, мое сердце не выпрыгивало из груди, и я чувствовала, что могу дышать. Слезы перестали течь, я обхватила его рукой за шею и прижалась к нему так близко, как могла, пока он еще позволял. И, как всегда, когда я оказывалась так близко к нему, маленький нервный голос в задней части мозга твердил мне, что смысла в этом нет, потому что это манипуляция, кротость не в его природе, особенно принятие проявлений слабости, как сейчас. Он либо усыпляет в тебе чувство опасности, прежде чем ударить, либо хочет, чтобы ты была расслабленной и податливой, чтобы ты могла выполнять все его приказы. Не поддавайся — он навредил твоей лучшей подруге — как ты можешь быть так спокойна? Я лениво позволила мыслям витать в голове, но ни одна из них не коснулась меня, однако я давно поняла, что если давать этому голосу раздражать свои страхи, они тихонечко разрастаются. Я давно поняла, что у Джокера всегда был скрытый мотив к любезности, часто несовместимый с моим, так что лучше наслаждаться, пока он длится. Я была уверена, что все будет хорошо, даже если мой здравый смысл не был с этим согласен. На данный момент я была в состоянии блаженства, наконец, обретя близкий физический контакт с человеком, которого любила. У меня не было не малейшего намерения портить этот момент.