Бывшие в употреблении

Влюбленностей в жизни Алексея Гущина было много, он сам бы не взялся считать. Они вспыхивали в душе эмоциональном юноши подобно искрам, вылетающим из жерла вулкана — так же ярко и так же не надолго. В конце концов, хоть объект и радикально отличался от всех остальных, но Гущин-то остался прежний: ветреный, несерьезный мальчишка с такими же несерьезными чувствами, который легко переключится на первую же красивую девушку. Этим Алексей и утешал себя тогда, прогуливаясь медленным, почти траурным шагом, по утренней улице. А потом вдруг купил цветы. Опомнился Гущин уже перед дверью подъезда своего наставника. Посмотрел на букет, как в первый раз, и с досады чуть не зашвырнул его в мусорницу. Он совсем с ума сошел, если собрался делать признание таким образом. Для полноты картины не хватало конфет и смокинга. О том, что он сошел с ума еще тогда, когда решил признаться, Леша старался не думать. День прошел медленно, печально, мучительно, дома у отца. Цветы стояли в вазе на столе и исправно пахли, но выглядели уже помято. Гущин то возбужденно шагал по комнате, то бессильно падал на кровать. У него резкий, неприятный голос, который чисто физически не может звучать мягко. Бедный Валера, слушать сказки на ночь, рассказываемые таким голосом… Или он не читал сказок?.. Уши у него лопоухие. В худшей лопоухости из возможных. Крупные такие и оттопыренные. И лицо странное. С таким лицом бы в боевиках играть плохих русских. А что, навыками угрожающе раздувать ноздри и округлять глаза первый пилот владеет в совершенстве. Так за что? За что? На улице стоял глубокий вечер и зажглись фонари. Алексей Гущин решительными шагами шел по почти ночной улице и держал в руке пожухший букет цветов.