Скорее, про рэп

Ты говоришь: «Трахни меня», ты говоришь: «Вытрахай из меня мысли о нём», ты пьяно ищешь его губы, и сперва он сопротивляется, но ты ведь знаешь, как он любит тебя, видишь, как он смотрит на тебя, по-собачьему преданно, по-влюбленному наивно. Ты знаешь, как сладки твои губы, особенно после малинового ликера, который ты вливал в себя всю ночь, чтобы забыть, забыть, забыть о том, как тебе причинили боль. Он не спрашивает, о ком ты. Он целует тебя жадно и ненасытно, впервые дорвавшись, наконец получив желанное. Ты таешь то ли от количества алкоголя, то ли от его горячих касаний, всех этих жарких объятий в туалете бара, где ты работаешь, словно снова школьник(ца), и пытаешься думать только о том, кто сейчас целует тебя в шею. Ставит засосы по-собственнически, ведь ты добровольно отдался ему, и больше никогда не собирается отпускать тебя. Ты стараешься не смотреть ему в глаза, но он берет тебя за челюсть и разворачивает к себе. — Скажи мне, что не пожалеешь об этом утром. Скажи, что это навсегда. Ты мог бы соврать, но ликер не дает. — Пожалею, Вань. Он тихо скулит. Брошенный пес, одинокий волк, настоящий Хатико. Прижимает тебя к холодной стенке сортира, кусает, не давая дышать, шарит сильными руками по телу, разводит коленом твои ноги, трется о твою ширинку, хочет большего. Ты думаешь, достаточно ли пьян, чтобы трахаться в туалете рабочего места. Он говорит за тебя: — Если ты все равно пожалеешь об этом, можно и здесь. Он прав. А ты нет. Ты отвратителен сам себе за то, что хочешь его сейчас, и не будешь хотеть потом. Он заслуживает лучшего. Но тебя оскорбили, тебя сломали, теперь ты отчаянная тварь. А отчаянная тварь способна и не на такое. Абба — пошлая блядь, Абба — настоящая шлюха. Ты специально обводишь сладкие губы языком, чтобы он с жаждой накрыл твой рот своим, чтобы толкался языком в тебя, чтобы был на седьмом небе от счастья, чтобы ловил кайф от того, что так доступно. Ты. Ты доступен. Проблядь. Но как бы ты не обзывал себя в голове, там хаос, когда он целует тебя. В ключицу, в грудь, в ладонь, когда ты берешь его лицо в свои ладони, куда угодно. Горячие следы. Точки сигарет. Искры. Он захлопывает дверь кабинки, снимает с тебя штаны, ты становишься коленями на крышку унитаза и смотришь на стену перед собой. В качестве смазки — жидкое туалетное мыло, в качестве успокоения — его горячие руки, поглаживающие по спине. Не думай о том, кто сделал тебе больно, не думай. Думай о том, кто сейчас делает всё, чтобы было приятно. И ты забываешься. Сейчас ты не знаешь, кто такой Дима Головин, ты знаешь только Ваню Петунина, который шепчет: «Тихо, тихо, тихо», когда ты стонешь от дискомфорта, и целует твою спину. Он вводит член во всю длину, в тебе всё переворачивается, в глазах мельтешит отвратная грязно-белая плитка, в носу — запах яблочного мыла, в ушах — его шепот: «Всё хорошо, любимый». — Давай же! — кричишь ты, и он начинает двигаться. Сначала медленно, но ты крутишься и подмахиваешь, выгибаешься специально соблазнительно, чтобы свести его с ума, отнять у него контроль, потому он перестает сдерживаться и трахает тебя с волчьей страстью. Волчара. Буйный. Сильный, но верный. Ты бы мог быть с ним, Абба. Он бы никогда не сделал тебе больно. Не ударил тебя. Держал бы тебя за руку, оберегал бы от злых людей. Ты чувствуешь, как его член толкается в простату и выгибаешься ещё сильнее. Он хватает тебя за отросшую челку и тянет на себя — не сильно, но страстно — и тебе так хорошо, что хоть сейчас умирать. Ты кричишь: «Трахни меня», ты кричишь: «Сильнее», и когда он, разогнавшись, со стоном кончает в тебя, ты чувствуешь себя живым. Его сперма вытекает меж твоих ягодиц, и ты быстро берешь туалетную бумагу, чтоб не попало на джинсы, но не более. Тебе хочется держать его сперму в себе. Мало того, тебе нужно больше. Ты застегиваешь свои джинсы, оборачиваешься и расстегиваешь его. Шепчешь: «Услуга за услугу». Какая же ты шалава, Абба. Он говорит: «Может, не надо? Я в порядке, правда», но ты настаиваешь. — Просто представь, как мои малиново-ликерные губы делают тебе минет, Волк. У него снова встает. И на твои припухшие от укусов красные губы, и на алые, под стать им, щеки, и на то, как ты назвал его Волком. — Я… Вылизываешь его шею, мокрую от пота, легко целуешь в челюсть. Он довольно улыбается, и ты опускаешься на уровень ширинки. Берешь его член в рот. Ты хочешь его, правда хочешь, может, даже, сильнее, чем надо. Начинаешь двигать языком, искусно водя по стволу, вырисовывая каждую венку, слышишь благодарные стоны сверху. Слышишь, как он вжимается в дверцу сортира, слышишь, как она скрипит под напором, слышишь, как он стонет: «Сережаа» на выдохе, и когда он изливается тебе в рот, не сплевываешь. Он чуть сползает вниз, а ты глотаешь его сперму. Он смотрит тебе в глаза, и ты, к своему стыду, видишь там любовь. Горько. Но, главное, не больно. Правда? Не больно же? Завтра ты очнешься с мигренью и пожалеешь об этом. Завтра Волк снова будет баттлить на СЛОВО, уже в который раз. Ты целуешь его на счастье и говоришь: «Постарайся не думать об этом», зная, как это жестоко. Ты — настоящая шлюха.