Spieler

— Больно? — тихо спросил Пауль, присев рядом с ним на кровать. Рихард, свернувшись калачиком, лежал спиной ко всему миру, тупо глядя в стену, не реагируя на внешние раздражители. Если бы кто-то сейчас заглянул в его лицо, он бы, скорее всего, сказал, что в его глазах сейчас отражается бесконечное, всепоглощающие удивление, как у слепого ребёнка, впервые увидевшего солнце.  — Эй, — Пауль протянул руку и прикоснулся к его плечу, тихонько погладив самыми кончиками пальцев, — Скажи что-нибудь. Рихард ненавидел, когда его жалеют, когда его трогают, когда кто-то вообще в курсе, что ему плохо. Но сейчас… странно, но сейчас ему просто хотелось, чтобы Пауль сидел вот так рядом и медленно, едва касаясь, гладил его по плечу. Больше ничего. В дверь постучали, строгий голос отца, от одного звука которого Рихарду захотелось выть и кричать, приказал тушить свет и ложиться спать. Круспе сжался ещё сильнее, пряча нос в одеяло, хотя щеку всё ещё саднило. Пауль встал, унося с собой такое приятное тепло, и выключил свет. Рихард уже хотел было позорно просить его вернуться и посидеть рядом хотя бы пару минут, но его кровать вновь скрипнула и он ощутил поясницей упирающееся в него бедро брата. Словно читая мысли Рихарда, он опять положил руку ему на плечо, слегка массируя пальцами, и снова тихо спросил:  — Больно тебе? Не злись, ну.  — Ты же мог его остановить, — выдохнул в одеяло Рихард без выражения. Он всё так же удивленно смотрел в темноту, и слова с языка срывались словно бы сами собой. Он совершенно не злился на брата, — Почему ты это не сделал?  — Потому что я ушёл немного раньше, — ладонь Пауля нежно проскользила вниз по его предплечью, успокаивающе поглаживая, — Когда вернулся — было уже поздно. Прости.  — Ох, Пауль, ведь не ты должен извиняться, — Рихард подтянулся, перевернулся и сел лицом к брату, виновато глядя на его почти невидимое лицо, — Ведь тем рейсом… летели твои…  — Родители, да, — Пауль пожал плечами, — Рих, год уже прошёл. Всё хорошо.  — О, Пауль, мне так жа… Тонкий гибкий палец молодого гитариста-любителя по-хозяйски прижался к его губам, прерывая.  — Я же сказал, всё хорошо, Рих. А вот ты… — Пауль покачал головой, его ладонь скользнула на щеку брата, — Ну вот зачем полез в бутылку?  — Потому что меня это достало! — эмоции рвались через край, Рихарда опять захватило то чувство несправедливости и бессильного негодования, когда он стоял перед отцом и с яростью смотрел в его мёртвые, бездушные глаза, — Я не могу так больше, он же мне не даёт и шагу ступить! А мама только и делает, что ему подчиняется, понимаешь?  — Ну, Рих, — рука Пауля осторожно проскользила вниз, редко касаясь тела Рихарда, и наконец соприкоснулась с ладонью брата. Рихард опустил глаза — их пальцы переплелись в старом тайном «дружественном» жесте, который знает каждый ребёнок младше шести лет. Он сжал руку брата крепче. Вдруг глаза защипали непрошенные слёзы.  — Я эгоист, — выдавил он, — Прости, я… Я забыл. Я тут тебе жалуюсь, а ты и сам… натерпелся… Ох, Пауль.  — Эй, у меня же есть семья, — Пауль улыбнулся, утешающе погладив его кожу большим пальцем, — Родители и ты. Какая разница, приемные или нет?  — Ничего себе — какая разница! — глаза Рихарда мгновенно просохли от удивления, — Пауль, ты что такое говоришь? Тебе же не два года, что ты забыл их лица и так далее, прошёл всего год, а здесь ты живёшь только месяц! Как так?  — Знаешь, бывают разные ситуации, — задумчиво ответил Пауль, — Я просто смирился. Их ничто не могло спасти, слышал же, только четверо остались вживых. То время, что я жил в детдоме, помогло мне привыкнуть к тому, что их нет. Это уже как истина: когда-то они были, а потом их не стало. Новая страница жизни.  — Что ты такое говоришь? — потрясенно повторил Рихард, — Пауль, но… Это же ужасно! Как вообще к такому можно привыкнуть?  — В книжках своих начитался? — усмехнулся тот, — Рих, разные бывают люди. Кто-то может это пережить, кто-то — нет.  — Я бы не смог, — Рихард сглотнул, представив, как если бы его родители погибли в том злополучном самолёте, и отогнал ужасные мысли.  — Ладно, не важно, — Пауль отпустил его руку и самыми кончиками пальцев прошёлся вверх по его плечу, будя приятные мурашки на его коже, — Не хочу об этом говорить.  — Хорошо, — прошептал Рихард, прикрывая глаза. Так приятно… Так хорошо и спокойно. Даже щека почти не болела.  — Рих, — Пауль придвинулся ближе, положив ему ладонь на плечо. Теперь они сидели почти вплотную, так, что Рихард мог легко видеть его огромные в темноте зрачки и ощущать лёгкие ритмичные прикосновения его дыхания к коже, — Я хочу тебе кое-что рассказать. Не знаю, поможет ли это тебе не принимать близко к сердцу слова и поступки отца, но всё-таки скажу.  — Папа просто меня не любит, — Рихарду было куда легче называть этого человека «папой» сейчас, в темноте, наедине с Паулем. Он неловко, смущенно понежился о руку брата.  — А знаешь, почему? — этот вопрос поставил Рихарда в тупик.  — Нет, не знаю…  — Потому что он не папа. Молчание.  — Отец? — изменившимся голосом предположил Рихард.  — Нет, — Пауль наклонился к его уху, заставляя брата залиться краской смущения, а его сердце — забиться чаще, — Рихард, он не твой отец. Круспе замер, глядя в темноту над плечом Пауля. Слова грохотали в его ушах, точно колокольный звон.  — Что?  — Да, вот так, — Пауль прижался к его груди, положив подбородок замеревшему, как статуя, Рихарду на плечо, и шептал в самое ухо: — Я заметил ещё в самую первую встречу, когда увидел вас двоих вместе, и дело не в его отношении к тебе. У тебя, Рих, совсем другая порода. Если говорить как о собаках, он — тощая отъявленная дворняга, а ты — чистокровный доберман, такой р-р-р-р, — Рихард вздрогнул, когда Пауль тихо зарычал ему на ухо, и закрыл глаза, бессильно откидываясь назад, на стену, позволяя Паулю полностью лечь на себя, чем тот немедленно воспользовался: властно сжал его бедра коленями, наклоняясь непозволительно низко, прижимался к его плечу щекой, продолжая почти что мурлыкать своим низким голосом: — Это проявляется во всём — в твоём поведении, в твоих манерах, даже во внешности — ты аристократ. Такое топором не вырубишь.  — Это невозможно, — прошептал Рихард слабым голосом. Короткие волосы брата щекотали его скулы. Руки Пауля скользнули под его тело, обвивая за талию.  — Почему? Твоя мать ещё очень молода, — Пауль сполз чуть ниже и положил голову ему на слабо вздымающуюся грудь, прижимая безвольное тело к себе, — А ошибки совершает каждый. Не злись на неё. Она хорошо тебя воспитала. По крайней мере, теперь ты понимаешь, почему отец злится на тебя.  — Пау-у-уль, — почти простонал Рихард, не в силах даже поднять веки, — Что ты делаешь?  — То, что мне нравится, — Пауль поднял голову, блестя хитрыми глазами, — Ты, наверное, спать хочешь? Рихард только и нашёл силы, чтобы один раз кивнуть. Пауль перекинул ногу и освободил парня из-под гнета своего теплого тела. Рихард без сил упал на бок, чувствуя себя выжатым, как лимон.  — Что разлегся? — его толкнули в спину, — Двигайся давай. Пауль лег рядом. Так они и уснули — спина к спине, и Рихард спал беспокойно, как никогда. *** Наутро он не мог смотреть брату в глаза. Как низко, боже, жаловаться на родителей человеку, который всего год назад лишился своих. А эти странные… фу. Как их назвать… приставания, что ли? Что это, блять, вообще значит? Какого хрена, Пауль?.. Да что Пауль, ты-то сам, Круспе, какого хрена просто лежал и наслаждался, блять? Господи, что за херня, а? Пауль, кажется, и вовсе забыл о вчерашнем вечере. Ходит, как всегда, общительный и весёлый, улыбается, фигурки свои в карманах крутит… Может, он всё-таки сделал пластилиновую марионетку и для Рихарда? И потихоньку… не знаю… склоняет брата к каким-то… Фу! Что за чёрт?! Но нет, мысль мелькнула и всё, не отделаешься. Пауль — гей? Бля, а как иначе всё это объяснить? Ревность, все эти прикосновения… Вот это влип. Это же инцест называется, да?.. Господи-и. Так. Без паники. Может, ты ошибаешься. Есть только один способ узнать — подыграть ему. Спрашивать бессмысленно — упрется, и с места не сдвинешь. А вот если тоже притвориться влюбленным… бля, как мерзко звучит, аж дергает. Опять притворяться влюбленным, бред какой-то! Так, ладно. Притвориться влюбленным… или непонимающим. И наблюдать. Со временем что-нибудь вскроется, так ведь? А вот насчёт фигурки… Если марионетки нет в карманах его странного брата, она может быть только в одном месте. В красной жестяной коробке с «трофеями» Пауля. Нет, конечно, лазить по чужим вещам нехорошо… все дела… Но это ж ради благого дела! Тем более он знает, где коробка, где ключ от неё. Он просто разок заглянет, проверит, и всё! Дело пяти минут. Наверняка там фигурки людей, которых он когда-то знал и которыми управлял. Пауль не особенно сентиментален, но не сохранять марионетки было бы глупо — мало ли, когда на своём пути он ещё встретит кого-то из этих людей. Может, там и его родных мамы и папы есть фигурки… Рихард был уверен, что они там есть. Но остальные его не интересовали. Важна только одна — которая будет подписана именем Рихарда. Если уж она есть среди остальных… придётся её уничтожить. А что помешает Паулю сделать новую? Пока у него есть пластилин, кошачья кровь, соль и прочая гадость, он может до бесконечности лепить фигурки. А когда ингредиенты закончатся — он просто снова выйдет на «охоту» на бездомных кошек, птиц и крыс. Замкнутый круг! А если он ещё и узнает, что Рихард шарился в его вещах, вообще перепрячет коробку или ещё что вычудит. В его руках — вся власть над братом. Но тем не менее Рихард уже не мог терпеть, и однажды вечером, убедившись, что Пауль пошёл прогуляться, нагло полез в третий ящик его стола, откуда вытащил маленький ключ. Сжимая кусочек металла в руке и почти умирая от страха, что сейчас войдёт Пауль и поймает его на месте преступления, метнулся к шкафу и запустил за него руку почти по локоть, поспешно шаря там, между деревом и стеной. Ну где же? Где?  — Он точно положил её сюда, — пробормотал Рихард, тщетно пытаясь нащупать гладкую поверхность коробки, — Ну где же ты? Дверь за его спиной скрипнула, раскрываясь, и парень резко, едва не сломав при этом руку, рванулся в сторону, и чуть не растянулся на полу во весь рост. Ужас плеснул ему в лицо кипяток, который мгновенно ослепил незадачливого сыщика.  — Рихард? — на пороге стояла мама с тазиком белья в руках, — Что ты там делал? Господи, мам, когда-нибудь ты доведешь меня до инфаркта своими внезапными появлениями. Тем не менее он был страшно рад, что это была по крайней мере она, а не Пауль. Так рад, что едва не кинулся её обнимать, но сдержался.  — Шарф искал, — брякнул он первое, что в голову пришло, поднимясь на ноги и растирая оцарапанную руку.  — Да вот же он, — мама вытянула из тазика в своих руках длинную чёрную вязаную ленту. Интересно… А ты сама родная мне мать? И от кого ты меня нагуляла, такого «аристократа»?  — Действительно, — только и ответил Рихард, рассеянно принимая шарф и косясь на мебель Пауля. Где же проклятая коробка?  — Ты не пошёл с Паулем? Хорошо, а то там дождь начинается. Я ему позвонила, чтобы домой шёл, — поделилась мама, — А то прямо в разгар ливня, надо же! А, вот и он. В комнату и правда вошёл Пауль с немного мокрыми волосами и довольной физиономией:  — Вообще я обожаю дождь, но этот какой-то уж особенно неприветливый.  — А тебя не учили на небо смотреть, когда гулять идёшь? — мягко пожурила его мама, ласково потрепав за щеке. Рихард от такого же посягательства на своё личное пространство ловко увернулся, про себя ругаясь последними словами. Вот что было бы, не зайди сюда вовремя мама? Наверняка ничего хорошего. *** Попытка номер два состоялась ночью. Убедившись, что Пауль уснул (на этот раз, к счастью, в своей постели), Рихард поднялся и на цыпочках прокрался к его столу, где снова взял ключ (вечером пришлось его вернуть, чтобы Пауль не заметил пропажи). За шкафом он уже не стал искать, понимая, что Ландерс всё-таки перепрятал красную коробку после того, как в первый раз показал её брату, и начал тихонько, зажав фонарик зубами, копаться в его одежде, как попало наваленной на полки, обшарил все ящики… Коробки не было нигде. Не веря своей неудаче, Рихард заглянул под кровать, просмотрел каждый сантиметр ковра на полу… Коробка словно пропала. Мебели в комнате не так уж и много, куда он мог её спрятать? Уже не веря совершенно своим глазам и мыслям, поднял луч фонаря выше, шаря эллипсом слабого света по стенам. Стены как стены… Пол как пол… Мебель как мебель. Куда можно спрятать жестяную коробку? Не такая уж она и маленькая. Задумавшись, Рихард опустил фонарик. Свет скользнул по кровати Пауля, и когда достиг подушки и темнеющей на её фоне головы, Рихард едва не вскрикнул: на него глядели блестящие глаза с абсолютно не сонным выражением. Два брата смотрели друг на друга, не двигаясь. Рихард выронил фонарик, и тот, мечась по стенам пятнами света, покатился и стукнулся о стену.  — Что ищешь? — недобрым тоном спросил Пауль.  — Шарф, — моргнув, ответил несчастным голосом Рихард.  — Нашёл?  — Пока искал, вспомнил, что вечером мама мне его отдала, — Круспе закрыл глаза, отвернулся и попытался улизнуть к себе в кровать от греха подальше.  — Не это искал? — остановил его голос за спиной. Рихард оглянулся, уже зная, что увидит, и правда: в слабом вытянутом кругу света ясно было видно, как Пауль вытаскивает из-под подушки что-то круглое, тёмное. Края металлически отражали свет, скрывая собственный красный цвет.  — Нет, — постарался сделать удивленный вид Рихард.  — Да что ты? — холодно спросил Пауль, — Тогда, будь добр, положи ключ на место. Рихард сжался, шмыгнув носом. Вот позорище. Теперь Пауль решит, что Круспе любит лазить по карманам и вообще личным вещам. Впрочем, так оно и есть. Он вернул ключ в ящик, избегая поднимать на брата взгляд, и, подобрав фонарик, трусливо сбежал к себе в койку, где закутался в одеяло и долго лежал, боясь даже пошевельнуться.  — Не знаю, зачем она тебе, — услышал он, — Но коробку я перепрячу. Ненавижу, когда лазят по моим вещам. Ясно? Рихард кивнул в темноту, понимая, что Пауль всё равно знает ответ.