Spieler

Рихард давно подозревал, что с Паулем что-то не так. Дело даже не в его полуфантастической способности управлять мыслями и решениями людей, не в его проницательности, и не в его глупой взрывной ревности. Вовсе нет. Проблема — в его способах проявления любви. После новогодней дискотеки и того злосчастного медляка под Circles Пауль как с цепи сорвался. Рихард до сих пор не был уверен, как он вообще должен относиться к своему брату и по совместительству парню, когда он вдруг ни с того ни с сего начинает лезть целоваться, обниматься и всё такое. Это приводило Круспе в замешательство: зачем так делать? Что за излишняя ваниль? Где бруталити, что присуще всем, ну или большинству, гей-парам? Понемногу до него начало доходить, что до того Пауль ни разу ни с кем не встречался, и, само собой, о любви и отношениях знает лишь из книг и фильмов. А там, как обычно, всё уродливо преувеличено: типа, пара обязана всё время ходить за ручку, часто целоваться без повода, перезваниваться по ночам и прочее. Типа, если вы так не делаете, то вы не пара. Рихард же, напротив, вполне себе справедливо считал, что излишнее внимание к партнеру, наоборот, заставляет насторожиться: как будто он в то же время изменяет и подсознательно пытается загладить вину. Давать любимому человеку пространство и время, но при этом быть готовым оказаться рядом, когда это необходимо — вот что такое любовь, верно? Пауль же не давал ему шагу ступить, следил, обижался, лез в его дела и вещи. Когда Рихард пытался объяснить ему, что у него тоже есть своя жизнь и всё такое, Пауль вроде бы согласно кивал, подтверждая его слова, но утром всё начиналось с начала. Вдобавок Рихард начал задумываться о том, что такие отношения ему ни к чему… Вообще ни к чему. Никакие отношения. Ни с Клариссой, ни с Паулем. Кларис — лишь близкий друг, который, впрочем, как девушка не ограничивает его ни в чём. Пауль — брат и друг, но при этом не позволяющий Рихарду даже общаться с одноклассниками. Чертовщина какая-то. Ещё Пауль обещал «поговорить» с Клариссой, но так и не собрался. Зато продолжает изводить брата разговорами о том, что тот должен её бросить. Рихард же молча вёл эту двойную игру, не зная, как ему вообще поступить. Клариссу было жаль. Всех было жаль, чёрт возьми. Время шло. Новый Год и зимние каникулы парни проводили дома: ни погулять сходить с друзьями, ни хотя бы просто подурачиться во дворе, играя в снежки — что вы! Ты только заикнешься об этом, как тут же начинаются бесконечные претензии и всякие там «а кто ужин будет готовить, Ганс Христиан Андерсен?» и «ты никогда мне не помогаешь». Рихард давным-давно разделил для себя праздник, про который пишут песни и снимают фильмы, и праздник, который он вынужден проводить с семьёй. В этом году ему оказалось (ха-ха) проще, ведь друзей у него не осталось. Всё Паулю спасибо. Да и снегом зима на этот раз не побаловала… Так и проводили свои каникулы два брата — в почти неподвижном состоянии на диване, под тёплыми пледами, без конца поедая новогодние вкусности. Рихард жаловался, что на этот раз точно поправился на пару килограмм при таком образе жизни, а Пауль только смеялся и поправлял: не на пару, а на семь. Однако же, ленивые будни перед телеком с тупыми программами, как ни крути, получше будут, чем не менее тупая учёба, но за несколько дней до начала занятий случились две вещи, от которых хотелось бежать куда угодно из дома — даже и в школу. По крайней мере Рихарду. Первая вещь произошла менее чем через неделю после Нового Года. Рихард тогда сидел рядом с мамой и Паулем, пока эти двое листали альбом с фотографиями и делились своими эмоциями и мыслями. Круспе всё это не волновало — он не любил такие подчеркнуто семейные посиделки. Есть в них что-то наигранное.  — А это кто? — Пауль ткнул пальцем в глянцевую страницу.  — Это мы с твоей матерью в детстве, — мама немного грустно улыбнулась, сентиментально погладив снимок, — Так давно это было.  — Ага, — парень склонил голову, почти без интереса глядя на старательно улыбающихся в камеру девочек, — Давно. Кстати… — Пауль, что-то вспомнив, пролистал альбом и показал ей одну из фотографий: — Спросить хотел, это же фотка с вашей свадьбы? А кто здесь кто?  — Ну, ясное дело, в белом платье стою я, — рассмеялась та, — А это — отец. С этой стороны его родители, с этой — мои. А вот и твои мама и папа. Остальные люди — наши друзья. Как видишь, негусто. Пауль склонился над страницей, почти касаясь её носом — внимательно разглядывал группу людей на фото, и явно это его интересовало куда больше предыдущих. Затем Ландерс вдруг бросил быстрый, полный азарта взгляд на брата, случайно в этот момент посмотревшего в их сторону, и сразу же вернулся глазами на страницу. Рихард с неудовольствием скрестил руки на груди, открыто хмурясь, едва узнал это выражение — сейчас этот придурок будет будет вертеть свои фигурки и что-то внушать. Отговаривать, разумеется, бессмысленно, да и маму в это посвящать не хочется совсем. Остаётся наблюдать. Что он там придумал? Руки заинтересовавшегося чем-то Пауля нырнули в карманы, а его лицо повернулось к матери. Несколько секунд зрительного контакта, и она снова смотрит в альбом. Рихард подметил, что теперь, после обработки сыном, она стала чем-то неприятно взволнована.  — Мам, — аккуратно произнёс Пауль, — Ты как-то странно говорила о моих родителях. Говорила она о них, насколько слышал Рихард, вполне себе нормально. Наверное, Пауль зацепился за какую-то её особенно «громкую» мысль, и не смог оставить её невыясненной.  — О твоих родителях? — повторила мама, мелко тряся головой, — Нет, я только о твоём отце.  — Можно подробнее? — попросил парень, косо посмотрев на брата, чтобы проверить, наблюдает ли он, — Что ты имела в виду?  — Вспоминала, — сразу ответила та и сразу замолчала. Её пальцы натурально нервно дергались. Рихард, да и Пауль тоже, никогда её не видел такой — она всегда оставалась спокойной и редко проявляла нервозность. Что за чёрт? Рихарду это определено не нравилось.  — Что-то, связанное с моим отцом? — напомнил Пауль, внимательно вслушиваясь в её мысли. Рихарду стало противно.  — Перестань, — одними губами произнёс он, но брат не отреагировал.  — Да, — сказала мама, склонив голову набок и разглядывая фотографию со свадьбы. Её пальцы барабанили по столешнице, — Наверное, мне следовало вам это сказать уже очень давно.  — Так скажи сейчас, — попросил Пауль, не сводя с неё горящего взгляда.  — Пауль, — окликнул его Рихард.  — Что? — нетерпеливо отозвался тот.  — Прекрати это. Не заставляй её. Пауль не ответил. Он ещё ближе придвинулся к маме и, доверительно заглядывая ей в лицо, указал пальцем на своего отца, весело улыбающегося на фотографии:  — Что ты хотела нам сказать о нем? Мама явно старалась сопротивляться всем его внушениям, хоть и не до конца понимала, что происходит. Она медленно, рвано покачала головой:  — Наверное, мне не стоит это говорить.  — Ты любила его? — тихо спросил Пауль. Рихард непонятно почему дернулся и сощурился на брата, вновь и вновь призывая его перестать допрашивать бедную женщину. Какая разница, что было раньше? Его отец уже умер, и даже если это всё имело какое-то значение, прошло уже больше года. Никому не важно больше, кто кого любил много лет назад.  — Да, — поколебавшись, ответила мама. Её плечи съежились, она в одно мгновение стала такая маленькая, хрупкая, как осенний листик. Хрум — и нет её. Рихарда опять дернуло, как током, на этот раз — от злости.  — Пауль, если ты не прекратишь это сейчас же…  — Подожди, — с не меньшей яростью отмахнулся Пауль. Одновременно с его словами упал и покатился по столу пустой стакан, но Пауль не обратил на это внимания, — Не отвлекай меня. Мам, продолжай. Мы имеем право знать, верно?  — Я ухожу, — заявил Рихард и вскочил.  — Стой, идиот, подожди ещё минуту!  — Я его любила, но я не могу вам этого сказать, — механическим голосом повторила мама, схватившись за голову и начиная раскачиваться из стороны в сторону.  — Прекрати это, или я ухожу, — пригрозил Рихард. Пауль метнул в него злой, растерянный взгляд, но не выпустил мать из-под контроля. Круспе бросился прочь из комнаты, зная, что опять будет разбивать кулаки о стены в ванной, вымещая свою бессильную ненависть. Но его остановили буквально на выходе — во-первых, сама по себе захлопнулась, как от сквозняка, дверь, а во-вторых…  — Рихард, — воскликнула ему вслед мама, сдавшись на милость победителя, — Прости меня! Я должна была тебе сказать это уже очень давно, я знаю! Мне очень жаль. Я… Я на самом деле… Я родила тебя от Петера Ландерса. Он… Прости меня, прошу! Парень просто стоял у двери, не оборачиваясь, и смотрел в стену. Мысли на какую-то секунду остановились, а потом рванулись вперёд все вместе, одновременно, невероятно быстро, не давая себя схватить, не давая сосредоточиться ни на одной. Ему казалось, что он спит — настолько это всё было нереально.  — Мы с сестрой любили одного и того же человека, — хотя мысленно он кричал «перестань», он не мог остановить сбивчивый рассказ матери — в эту секунду у него отняло дыхание, — Петер очаровал нас обеих, и так вышло, что предпочел мне Эйву. Я была в отчаянии и выскочила замуж уже через полгода после их свадьбы — почти за первого же встречного, за твоего отца. Но…, но потом так случайно вышло, что… мы с Петером… — тут силы покинули её, и плачущая женщина, повторяя «прости меня, прости», упала лицом в собственные ладони, вздрагивая узкими плечами.  — Случайно, — Рихард и сам не знал, насколько его тон может быть ядовитым, но нисколько не жалел об этом. Он обернулся, глядя на рыдающую над альбомом с фотографиями мать, на не менее пораженного Пауля, — Случайно переспали.  — Рих, не перегибай, — пробубнил Ландерс.  — Вот почему отец меня ненавидит, да? — Рихарда было уже не остановить. Какая-то яркая, краткая, но сокрушительная злоба овладела им. Он сделал вперёд несколько шагов, пригибаясь, как хищник перед охотой, чувствуя, как приподнимаются лопатки. Он всегда любил мать, и любит её сейчас, но его ненависть к обстановке в их семье в какой-то момент стала ещё сильнее — вспоминались мысль за мыслью все обиды, издевки, всё то, что закалило его для этого момента, — Вот почему ты всегда была на его стороне — чтобы загладить свою вину? И… И ведь он проходит каждый год медосмотр… — Рихард покачал головой, прожигая её злым взглядом какой-то бессильной яростной обиды, — Вы всегда говорили, что он бесплоден, да? Вот откуда он точно знал, что я не его сын? Мать не отвечала — она горько плакала, и вовсе не из-за того, что сломала жизнь собственному сыну и мужу. Она оплакивала Петера Ландерса. Рихард был уверен в этом — и это его только бесило.  — Рих, успокойся уже, — Пауль поднялся на ноги, кажется, начиная осознавать, что он натворил.  — Потому и его вы забрали в нашу семью — потому что он тоже сын Петера? — Рихард чувствовал, что вот-вот сорвется на истеричный крик, но не мог уже остановиться, — Пауль — мой родной, мать его, брат?!  — Рихард, успокойся, — Пауль шагнул к нему, но парень рванулся назад, бессмысленно что-то всё ещё крича. Его била крупная дрожь, он не мог даже просто думать… После, не найдя больше слов, бедный парень просто схватил куртку и бросился на улицу, на морозный, отрезвляющий воздух. *** После этого Рихард просто хотел упасть и сдохнуть. Вот к чему это всё вело — «другая порода». Доберман, ха-ха. А то, что Пауль сам есть этот самый доберман, его не трогало? Отлично, блять. Теперь у него, оказывается, есть родной по отцу брат; выяснилось, что мама, прости господи, шлюха; отец же ненавидит их всех и сразу, за то, что его жена спала с мужем своей сестры. Да ещё родила от него. Весело-то как, господи. Рихард старался не пересекаться ни с кем из своей семьи. Целыми днями шастал по улицам, умирая от холода, но не мог заставить себя вернуться домой раньше вечера. Пауль стёр воспоминания матери об этом идиотском каминг-ауте, и она просто считала, что у её старшего сына начался переходный возраст. Тем лучше… Её извинения сделали бы всё только хуже. Пауль хотел с ним поговорить, но ему не удавалось: Рихард пресекал все его попытки. Он не мог видеть его лица, не мог слышать, как он пытается разобраться с той истиной, которая свалилась им на головы. Его бесило это, просто убивало. Ему нужно было подумать. Телефон кричал о звонках десятков людей — родителей, Пауля, Кларис, Тилля, Шнайдера, Алекса. Это наверняка работа братца — понял, какую хуйню намутил. Но Рихард не брал трубку, не отвечал на сообщения, полные беспокойства и раздражения. А что сказать? Эй, ребята, у меня тут такое выяснилось о моей шизанутой семье, я только немного обдумаю это всё, а позвоню вам, когда никогда. Ну вот не хотел он слышать их, не хотел говорить с ними. Он хотел ходить по холодным улицам в одиночестве, размышляя над тем, что ему делать дальше. А правда, что делать? «Как раньше» уже никогда не будет. Он сам — на самом деле издержки бурной молодости матери. Его двоюродный брат — на самом деле ещё и родной. Он встречался с родным братом. Всё ужасно перепуталось. *** Вторая вещь, от которой не хотелось жить, произошла за три дня до начала занятий. Тогда он уже как-то даже смирился с положением вещей, что ли. Не понял, не принял — смирился. Но всё так же не мог смотреть в глаза матери, ощущая её стыд как свой. Было тяжело, да. Пауля он просто ненавидел. Просил же — прекрати это. Не делай этого. Теперь чертов ящик Пандоры открыт, веселитесь. Но когда однажды днем они случайно столкнулись в дверях, и Рихард увидел снова эти руки в карманах, эти испуганные, опасливые глаза с мешками недосыпа и переживаний под ними… Не то чтобы простил. Забыл о том, что было. Они постояли, глядя друг на друга… Парень, чувствуя, что уже не злится, только тяжело вздохнул, для виду закатывая глаза, обвил его руками и притянул к себе, привычно уткнувшись носом брату в макушку.  — Успокоился, блудный сын? — проворчал ему куда-то в ключицы Пауль.  — Закрой рот, — оборвал его Рихард, — Не смей больше так делать, ясно? Пауль кивнул. Рихард опять вздохнул, мученически возводя глаза к небу, и отпустил его, оправляя на брате рубашку:  — Куда собрался?  — Тебя искать. Ну теперь уже никуда. Меня тут мысль одна посетила, думаю, ты должен это знать в связи с последними событиями. Рихард жалобно застонал:  — А может, не надо? Твои мысли, уж прости, нас вечно в какие-то ебеня заводят.  — Рих, это правда важно, — неожиданно серьёзно сказал Пауль, — Помнишь, я обещал тебе рассказать, почему я так отношусь к смерти своих родителей? Так вот, сегодня, я считаю, тот самый день. Много мы с тобой дерьма пережили, и теперь я уже в тебе не сомневаюсь. Давай, идём. А то опять передумаю, ты ж меня знаешь.  — Эм, а ты уверен, что мне так уж необходимо знать? — осторожно уточнил Рихард. Пауль дернул плечом:  — Ну да. Ведь это и твой отец тоже. Он развернулся и вернулся в комнату, не вытаскивая рук из карманов. Рихард ещё колебался на пороге, не будучи уверенным, что ещё один каминг-аут пойдёт ему на пользу. Ну умерли и умерли, что тут можно сделать? Даже если это и настоящий отец Рихарда. Он его никогда не знал. Когда он наконец вошёл в комнату, с опаской оглядываясь и размышляя, правильно ли поступает, Пауль уже терпеливо дожидался его на своей кровати. В руках он держал свою таинственную красную жестяную коробку.  — Готов? — тихо спросил он.  — Нет, — честно признался Ризард, садясь рядом.  — Да, лучше сядь, — согласился Пауль, — И ещё, пообещай мне, что сначала выслушаешь всё до последнего слова, а потом хорошо подумаешь.  — Обещаю, — махнул рукой Рихард, — Надо было для смелости выпить. Пауль глубоко вздохнул, глядя на коробку. Его пальцы нервно сжимали гладкую поверхность — парень всё ещё сомневался. Уж кому следовало выпить, так это ему.  — Давай, заинтриговал, — подбодрил Рихард, — Я же сказал, что выслушаю.  — Смотри, чтоб и правда выслушал, — покосился на него Пауль. Он сузил глаза и, поколебавшись последнюю секунду, вставил маленький ключ в нехитрую замочную скважину. Рихард наклонился вперёд, взволнованный происходящим — он никогда ещё не видел всего содержимого коробки. Пауль прикрыл глаза, то ли молясь про себя, то ли считая о трёх. На его висках выступал пот. Так и хотелось ему сказать — да не переживай ты, что там может быть такого страшного?.. Парень быстрым движением откинул крышку и передал коробку в руки Рихарду. Тот, убедившись, что Пауль не собирается в какой-то момент вдруг отбирать у него своё маленькое хранилище, поставил коробку себе на колени и, боясь прикоснуться, начал разглядывать загадочные фигурки. Нет, не только фигурки — его внимание привлекла лежащая среди пластилиновых заготовок маленькая бумажная модель, из тех, которые склеивают мальчишки. Упрощённая модель самолёта. Сотни ассоциаций промелькнули в голове, но только одна была напрямую связана с Паулем и его семьёй. Парень мерно качнул головой своим мыслям. Нет. Нет, это ошибка. Это невозможно. Никуда не деться. Рихард аккуратно взял жирно смазанную давно засохшим клеем модель двумя пальцами за хвост и потянул к себе, поднимая в воздух. Он отметил про себя, что она кажется куда тяжелее, чем должна быть. Когда самолёт из простых деталей, с по-детски грубыми местами склейки и незамысловатым рисунком оказалась прямо перед его лицом, он начал осторожно рассматривать его, поворачивая вокруг своей оси. На бумаге в нескольких местах резко выделялись на белом фоне мазки коричневой, похожей на ржавчину кровью; одно из крыльев когда-то давно подпалили зажигалкой — огонь съел половину бумаги, прежде чем был потушен. В неаккуратно прорезанные окошки видны две фигурки, которые и придавали модели вес. Они свободно перекатывались по пустому салону. Рихард наклонил самолёт — пластилиновые человечки с белыми нитками вокруг шеи были хорошо различимы. Оба обернуты в ткань; у обоих вмятины в головах. Оба насквозь проткнуты наполовину сожженными спичками. Рихард, пораженный догадкой, как тогда, с флаконом из-под кошачьей крови, как с медальоном с зеркалом внутри, выронил модель, и та, всё ещё пытаясь планировать с этим весом и без одного крыла, упала с шорохом на ковёр. Пауль молча смотрел на бумажный самолёт, глубоко размеренно дыша и сжимая пальцами одеяло.  — Я сделал это всё за день, — сказал он рассеянным голосом, — Рассчитал время, и когда они шли на посадку, поджег крыло. А потом бросил вниз с пятого этажа. Рихарду почудилось, что когда он смотрит на чёртову модель самолёта компании «Himmel», то слышит крики людей. Женщин, мужчин, невинных детей. Крики боли горящих заживо людей… Слышит ли их он?  — Я почти сразу узнал, что получилось, — продолжал Пауль, задумчиво подпихивая ногой бумажный самолёт, — И был так… счастлив.  — Счастлив, — повторил Рихард.  — Даже сказать нечего, — Пауль тихо невесело рассмеялся, — Я готовил речь, но всё опять позабыл.  — Ты убил их.  — Ты не знаешь, что у меня было за детство, — Пауль немного склонил голову, прикрывая глаза. Подумав, он повернулся к нему спиной и задрал рубашку: — Почему, ты думаешь, я на физкультуре в раздевалке никогда не поворачиваюсь к другим спиной? Из-за вопросов. Рихард, взглянув на него, не смог удержать возглас: спина парня была в буквальном смысле исполосована — продолговатые тонкие белые шрамы напоминали нити, обвивающие его поперёк грудной клетки. Кое-где ясно можно было различить и хирургические швы, прихватывающие куски плоти. Под левой лопаткой кожа, судя по страшным старым резким рубцам, когда-то давно горела. Скорее всего — над газовой горелкой на плите.  — Боже, — Рихард в ужасе отвернул голову и зажмурился до красных кругов перед глазами, пытаясь прогнать из головы ужасную картину. Кожа и мясо расходятся, обнажая мерзостную алую влагу… — Блять, Пауль…  — Они знали, что я умею, — произнёс задумчиво тот, одергивая рубашку и снова поворачиваясь к брату, — Наверное, это мне пришло от их предков, потому что у родителей был иммунитет к моим внушениям. Они боялись, и пытались изгнать из меня «беса». А летали они тогда к какому-то мошеннику-ясновидящему, чтобы узнать у него, как меня спасти. Так что…  — Господи, Пауль, ты псих, — перебил его Рихард, — Ты убил своих родителей!  — Не думаю, что ты бы выдержал, — сказал Пауль, — Вот и я не смог. Мне тогда было только шестнадцать.  — Но почему так? Почему?  — Говорю же, они не подчинялись моим внушениям. Я не мог заставить их покончить с тобой и всё такое. Зато я мог сбросить самолёт. А потом, чтобы наверняка, я поджег и их. Видел спички?  — Пауль, ты ебнулся?! — тут Рихард действительно заорал, — Ты, блять, убил не только их, понимаешь ты или нет?! Четыре человека осталось вживых, понимаешь, четыре! А остальные? Люди, у которых должно было быть будущее!  — Я был в отчаянии.  — Пауль, у тебя комплекс бога, ты понимаешь это? Ты не имеешь права решать, кто умрёт, а кто нет.  — Рихард, если бы это не сделал я, они бы убили меня! — Пауль зло зыркнул на него, явно уже жалея, что рассказал. Одновременно громко хлопнули по всей квартире окна, в комнаты ворвались целые вихри холодного воздуха. Рихард вздрогнул. Пауль смотрел на брата пронзительным взглядом, и так же резко окна захлопнулись, когда он куда более спокойным, но не менее раздражённым тоном продолжил: — Они запирали меня в кладовке, они жгли мне руки, душили! Огонь очистит душу и так далее. Они правда считали, что спасают меня.  — Ты мог кому-то рассказать, Пауль! Ты мог сбежать! На твоей совести чёрт знает сколько смертей невинных людей. Пойми наконец — невинных!  — Я не ожидал, что всё произойдёт так! — Пауль отвернулся, бурча, — Что-то вышло из-под контроля. Я не хотел, чтобы умерло столько людей. Хватит меня винить.  — Но они, блять, умерли! Из-за тебя! Мучительной смертью! — Рихард просто кричал от безысходности, — Ты мог разрушить ваш дом, когда они были там, мог устроить автокатастрофу — и то жертв было бы меньше!  — Рихард…  — Что — Рихард?! Я, блять, даже не представлял, какая херня…  — Так, ты заебал, — зло буркнул Пауль, засовывая руки в карманы, — Я сделал то, что мог, чтобы это всё прекратилось, ясно? Ты не знаешь, что такое реальное отчаяние.  — Из любой ситуации есть выход, Пауль, — Рихард медленно покачал головой, не отрывая взгляда от брата, — Ты мог сбежать и со своими способностями устроить себе такую жизнь, какую ты захочешь. Ты мог скрыться, стоило тебе об этом пожелать. Мог бы «отводить глаза» и всё такое, убедить кого-нибудь переписать на тебя дом, да что угодно…  — Они бы нашли меня и всё это продолжилось, — убеждённо повторил Пауль.  — Да что ты как заведенный? Ты просто не думал об этом, да? Тебе просто захотелось власти! — выкрикнул Рихард ему в лицо, и сразу же об этом пожалел. Пауль совершенно сузил глаза, его рот превратился в жёсткую линию, а тон стал металлическим, таким, какого у него никто никогда не слышал:  — Не власти, а свободы. Я боялся, ясно тебе? И я хотел отомстить.  — Прости, мне не следовало этого говорить, — произнёс Рихард. Пауль наклонился и подобрал лежащую между ними модель самолёта:  — Я сделал свой выбор, ты свой. У каждого своё мнение. Просто я не думаю, что ты бы это смог терпеть и не желал при этом им мучительной смерти.  — Я не знаю, Пауль. Не думаю, что желал бы.  — Мы разные с тобой люди, — Пауль взял с его колен коробку и, спрятав туда бумажный самолёт, замкнул крышку, — Хотя и родные братья. Прости, конечно, что я убил нашего с тобой отца, но это бы всё равно ничего не изменило.  — Наверное, да, — Рихард сжал двумя пальцами переносицу, — Не могу поверить, что они делали это с тобой.  — Оба были верующими, а потом ещё мама в секту какую-то попала. Мне это напоминает сюжет «Кэрри», — Пауль невесело хмыкнул.  — Странно, что в твоей школе никто не знал об этом.  — Я не говорил. На людях родители были идеальной семьёй. Я должен был поддержать эту легенду. Тем более что мне бы не поверили. Всё, хватит, не хочу об этом, — он замотал головой, морщась.  — Хорошо, — Рихард неловко придвинулся ближе, но Пауль сразу же понял его: он с готовностью прижался к брату, обнимая за торс и так же спокойно дыша. Рихард положил руку ему на спину, успокаивающе поглаживая:  — Мы всё переживём. Сейчас же всё по-другому, да?  — Да, конечно.  — Вот и хорошо, — Рихард чуть усмехнулся, лениво перебирая пальцами его светлые волосы, — Кстати, мы опять убедились, что тогда, с книжкой, которая летела в тебя, было не совпадение. Ты всё-таки и телекинезом владеешь.  — Да? — приподнялся на локтях Пауль, — С чего ты взял?  — Ну, двери хлопают, окна, всё такое. Не замечал, что ли?  — Замечал… — Пауль опять посерьезнел, — Это был главный признак для родителей, что я всё-таки ненормальный. Я тогда ещё не контролировал это всё, и… Ты понял.  — А-а. Да. Прости.  — Да ничего, — Пауль глубоко вздохнул, но думал он вовсе не о своём непростом детстве. Это его вообще не трогало. Игрока волновало лишь одно: надолго ли хватит его внушения, чтобы убедить Рихарда, что поступил Пауль как нельзя правильно. В его планы хоть и не входило заставлять брата думать, что убийство — благо, но как иначе он мог поступить? Всё ужасно изменилось, нельзя больше лгать — а правда предполагает использование дара — снова… и снова… и снова. Рихард может уйти в любую минуту, едва ослабнет сила и он это поймет. Ну вот зачем он рассказал ему про свои способности?! Если Рихард уйдёт… О боже. Нет, этого нельзя допустить. Надо искать способы усилить, или хотя бы продлить влияние. В его ладони, которую не видел Рихард, лежала пластилиновая фигурка, с которой игрок уже месяц как не расставался ни на секунду. Наверное, их родство сыграло так же, как и в случае с родителями Пауля: Рихард может сопротивляться влиянию. Но не очень долго. Пауль строил новый план. Да, понадобятся ещё литры крови и сотни мёртвых мышей, ворон и кошек. Да, это недели экспериментов и проверок, месяцы ожидания. Но Рихард — не Петер и Эйва Ландерсы; его защита куда слабее. Пауль знал: на этот раз ему удастся привязать брата к себе.